Журнал Огни Кузбасса
 

Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ОАО "Кемсоцинбанк"
и издательства «Кузбассвузиздат»
Баннер Единого портала государственных и муниципальных услуг (функций)


Записки печника

Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 

Содержание материала

В первую послеармейскую мою зиму, да и в последующее время, я очень хотел жениться. Мать моя советовала выбирать простенькую. В ПМК девчонки-отделочницы были не простенькими: бойкими, до любви жадными, любили парней с решительными действиями, когда я приглашал только в концертный зал на абонементный концерт, дарил книги. У меня ничего не клеилось. Нянечки, свежие медсёстры из училища в отделении больницы, где работала моя мать, вовсю крутили любовь с врачами из ординаторской, курили и баловались укольчиками. Таких девчонок надо было особо приглашать, подчиняться неписаному уставу протокола простонародья.

Вот Астафуровы к своим старикам через мой огород ходят напрямую. Всё замечают, глядят на мою избушонку. У них дочка очень хороша: голубоглазая с косищей. Как-то увидел её у стариков и сказал:

- Сейчас поймаю! - А она опрометью мимо избы да в кусты малины забилась. Я вышел, разглядел и говорю снова: - Сейчас поймаю!

И всем этим беленьким, спелым, голубоглазым я не внушал доверия. Дружил с концертмейстершей, тоже белой и голубоглазой, берёг её девственность до брачной ночи, до свадьбы. Целовались, втирались друг в друга, чутко прислушиваясь к скрипу, к звяку. Ангелина говорила о том, как ничтожно мала страсть и как бесконечно страдают женщины, позволившие себе это малое.

- Запомни это, искуситель роковой! - говорила мне она.

Потом Ангелину неожиданно сосватал инженер-химик с «Азота». Они долго потом жили в общежитии института культуры, пока Ангелине не досталась от этой культуры квартира на шестнадцатом этаже. В этот случай разрыва я сравнивал себя с Бетховеном, а Ангелину с Беттиной Брентано. Дома у меня звучала восьмая симфония Людвига Вана.

И всё-таки был выбор. Были свои девчонки. У девок Митягиных отцы - сидельцы, братья - первые хулиганы заречных улиц. Татуированы крестами германской армии, с орлами. Агеева Галя только что разошлась с Милентием и опять с дураком живёт. Мать её, Маша, говорит мне:

- Женись на Гальке! Всё отдам: перину, подушки. Каждый день под хмельком ходить будешь.

С другой стороны, напротив моего огорода, девки Пономарёвы. Людочка - девушка-куколка и сестра её младшая - Галка. Долговязая, с тонкими челюстями девка, в ней мало что интересного. Она напоминает о ремненогах из арабских сказок.

На перекрестие дорог стоит изба, но об этом говорить надо осторожно. Строение крепко, в два окна. Такие избушки ставят охотники-промысловики в тайге под сенью пихт, чтоб было совсем незаметно. Так, пара окон, печка, стол да по бокам по топчану. Вот такое жильё у нашего главного скрепляющего, так сказать, старосты зареченской молодёжи, Юрки Политова и его матери. Их зовут Кум да Кума. Около Юркиной избы, избы Кума, вечерами танцы, пятачок, так сказать. Соберётся народ, а Кум самбу отплясывает. Ходит Кум чисто, в дорогих туфлях, хорошем костюме. Не гляди, что в избушке на курьих ножках живёт. Любит Кум плов, щи с говядиной, жаркое - ни в чём себе не отказывает. Любит Кум посмеяться над холостыми и незамужними. Кум заикается, и это придаёт его словесному хулиганству особенный шарм. Народ смеётся, когда какой-нибудь застенчивый молодец выпутывается из Кумовой напасти.

- А! - начинает Кум, когда видит меня. - Видел! Видел! Это ты с кем замарялся?

- Да ни с кем не замарялся.

- Ты мне зубы не заговаривай! Когда свадьба?

Народ начинает понемногу скалить зубы. Юрке нравится. Я начинаю злиться.

- А зачем тебе свадьба? - спрашиваю я Кума.

- Как зачем? Погулять. Неужто не пригласишь соседа невесту помочь распечатать?

Все уже хохочут вовсю. Смеётся и Люда - куколка. Да! Грыз своими шуточками Кум беспощадно.

Однажды рано утром, когда многие уже проснулись и поливали из шлангов огороды, увидали Кума. Он бежал босиком в юбке из стеблей осоки, ровно ирокез. После, когда его спрашивали, в чём дело, он ничего не мог толком сказать, сильно заикался. Позже прояснилось, что, оказывается, купался, выпивал на пляже, заснул, а когда проснулся, то ни костюма, ни туфель, ни плавок - всё гады сняли. Пригласили разбойников Митягиных. Те взяли с собой Юрку, вычислив, чьи шайки ходят на пляж. Ходили по многим местам. Пришли к Монаху на Шахтострой. Там он завел их в сарай и, указав на кучу обуви и тряпья, сказал: «Ищи своё!». Нашёл.

Помню, в одно время услышал такую частушку:

Мой милёнок - тракторист,

Я - знатная доярочка.

Он в мазуте, я в навозе,

Разве мы не парочка?

Да! Ещё раз жалею, что, работая на стройке, не нашёл в строительном коллективе свою судьбу. Девушки-отделочницы любили женатых мастеров, заводили тайные связи и, как Люба Литвинова, беременели. И если бы кто задружил со мной, Артемием Чудовым, или добродушным Проней Старцевым, то это считалось бы катастрофой, жизненным промахом.

«Что за Проню пошла? Лучшего не нашла? Бедняга!» - сказали бы подружки из соседней бригады. Общественное мнение сильно! За зека неисправимого выйти почётней, чем за записного чудака. Ну и у чудака в жизненной пустыне плавают иногда редкие молекулы, где нет бесовщины, а разговор о серьёзном жизненном устройстве.

На первых порах, как пришёл с воинской службы, отец Люды - куколки Пономарёв Дмитрий Иванович старался завести со мной разговор, когда я, поравнявшись с ним, здоровался.

- Думаешь строиться? - спрашивал он меня.

- Не знаю, - отвечал я ему. - Думаю, что на стройке поработаю и что-нибудь получу.

- Не получишь никогда! Будь мужиком, на себя надейся. Вот послушай мой совет. Собери-ка сотни полторы - две. У меня брат на мехзаводе в тарном цехе работает. Можно бракованные ящики из-под снарядов раздобыть. Да на ГРЭСе бараки разбирают. Матки перекрытия на столбы пошли бы.

Людмила замуж была совсем не против. И мы вместе с ней стали ходить на сеансы во вновь построенный кинотеатр «Юбилейный». По декабрьскому снегу на мой огородик сманеврировал панелевоз с подгнившими на концах потолочными матками в многослойных набелах извести и с кусками наружной электропроводки. На этом и затихло, потому что на узких зареченских улочках наросли сугробы, и проехать было невозможно.

С Людмилой было обязательным посещение её одиноких тётушек и незамужних подруг. Я часто сидел на диванах среди думок, вышитых гладью или болгарским крестом. Потом все чинно садились за стол, где поедали ледяные смеси зимних салатов под рюмку-другую сладкой наливки. Странно, не правда ли? Но устав есть устав. Конечно, жаркие объятия в постели понесли бы нас к скорейшему браку. Я уже представлял, как разглаживаю тоненькие бретельки шёлковой комбинашки Людмилы на её молодых плечах. Но на самом деле после всех холодных салатов, напоминавших китайские поминки, было ещё и долгое простаивание на морозе, обоюдное, безмолвное выжидание высоких духовных глаголов и, словно великопостное причастие, вылавливание губами тонких ускользающих губ избранницы.

- Пусти! - говорила мне Людмила и, вольно вздохнув морозного воздуха, добавляла: - Замечу я тебе, Артемий, что у тебя очень высокое о себе самомнение. Если будешь так продолжать, то мы с тобой расстанемся.

По весне, когда почти сошёл снег, на узкие зареченские улицы корячился панелевоз с ящиками из-под снарядов. Когда стало совсем сухо и тепло, к глухой стене Пономарёвского дома сделали пристройку с отдельным входом. У Людмилы был возлюбленный, красивый и статный Дима, но бесквартирный. На свадьбу пригласили Юрку-кума, как говорили, чтобы от скуки не умереть без Юркиных шуток.

Ещё в ранней юности, когда я ходил в фезеушном бушлате с голубой бабочкой и ботинках со светлой клёпкой, мой товарищ детства, учившийся в сорок первой элитной школе, познакомил меня с однокашником. Товарищ детства, летавший как лётчик-спортсмен, был призван в ВВС, и я его редко видел, а его однокашник стал моим другом. Вот уже и до старости дожили, обмениваясь обоюдными визитами, и не потеряли интерес друг к другу. Мой друг водил дружбу с актёрами, художниками, музыкантами и как сам литератор - с неформальными литераторами. Своих многочисленных знакомых он заражал повальными играми, например, собиранием камней со смыслом или сравниванием натур человека по Брему. Так, ведущий актёр театра Гоша становился белым медведем, известный прозаик области - бурундуком. Для меня у него были три определения: конь, пчёлка и гада лесная.

- А кто ты? - спрашивал я своего друга.

- Гиша разумная, - отвечал он. - Может быть, и соболёк.

Камням он давал меткие названия.

- Что это? - спрашивал я, показывая на камень, похожий на кривую колодку с углублением сверху.

- Башмачок Ангелины, - отвечал Гиша.

В этом сумрачном мире заводов, дымовых труб, военщины, чиновного люда, зеков, атомной угрозы проступали пунктиры противостояния мира Гишы со своими знаками, зарубками, метами соболька. Когда Гиша говорил, возникали пространства утренних просветлений воздуха и все ранее перечисленное, все образы начинали приобретать контуры, цвет, обещая стать жизненной плотью.

Перед тем как мне уехать на военную службу, деньги, заработанные в летние месяцы, я тратил только на удовольствия. Не покупать же костюм, который за три года выйдет из моды, не копить на зимнее пальто, которое наверняка станет тесным. Я приглашал Гишу в ресторан, забегали в кафе. В ресторане цены были под рабочий класс, ну подороже, чем в столовой, зато изысканно. Я заказывал себе солянку, плов, коньяк, рюмку-другую, чёрный кофе. Гиша просил себе лёгкий коктейль. Отдыхающая трудовая молодёжь тоже пила коньяк, заказывала плов, пельмени.

- Это что такое? - спросил сосед по столику, когда Гише поставили запотевший фужер с холодным коктейлем.

Гиша запросто предложил ему отхлебнуть. Парень отхлебнул и сразу принял Гишу за своего в доску приятеля.

- Давай махнёмся, - предложил он и поставил полную склянку дорогого коньяка Гише, потянув в сторону освежающий напиток.

Я уходил в армию, Гиша поступал на факультет иностранных языков. В августе ночью ещё было ох как тепло. Я видел Гишу с девушкой умопомрачительной восточной красоты, в платье кремового цвета с белым атласным воротником и манжетами. Она шла, играя бёдрами и гривой чёрных густых волос. Это была Милла Кадр. Пока я три года работал в строительных частях, Гиша успел пожить с актрисой Галей. Она работала на подставных ролях в оперетте и могла скитаться со своим мальчиком, как она называла Гишу, по всем закоулкам области. Они весело прожили в «Кузнецкой Швейцарии» два года, пока законная супруга Зоя парилась ещё в первом замужестве, проживая в Средней Азии. Про Галю он напишет:

Ей охнуло двадцать восемь.

Ему восемнадцать было.

Она умерла на разломе осени и зимы.

Зиму шестьдесят восьмого на шестьдесят девятый Гиша с Зойкой Завьяловой жили свеженько. Родители Гиши отвели им просторную комнату недавно умершего своего родителя, заслуженного чекиста. Гиша с весны и до ледостава поработал на лесосплаве, неплохо заработал и написал стих о своём бригадире Бахтине - бугре, как он его называл, - со словечками лесоповала. В комнате легендарного деда Гиша соорудил широкий топчан из плах, тоже широких и толстых, повесил на стену рыбацкую сеть и личный инструмент лесосплавщика - крюк-багор с укороченным чернем. Уже по первому снегу Гиша ходил под мужика в огненной шапке свирепого зверя и крытом синей хлопчатобумажной тканью полушубке, штопаном-перештопаном, и деревенских чёсанках, подшитых на пятках и всех переломах красной кожей. Гиша лёгонький, называл я его. С чисто выбритой головой, медовыми глазками и ртом, обрамленным растительностью. Борода - клочок.

Гиша много писал. Уже тогда в кругу друзей-аспирантов и без пяти минут доцентов он читал такие поэмы, как «Реквием космонавтам», «Одноглазый таксист», первые главы поэмы «Роза Быка»: «И бык увидел Розу, и глаза её собой заполнил». Женщины млели. Зойка, если не была в отлучке, ревновала. Потом они уходили в ванную объясняться, где Гиша её больно щипал, нашёптывая: «Не кричи!», когда она начинала издавать звуки. Гости, выпив из маленьких рюмок водки и закусив ломтиками селёдки на крошечных кусочках хлеба, тихо уходили. После Нового года Гиша жил один, нигде не работал, а только писал. Писал стихи о долге свободного художника и синем голоде одиночества. Он совсем отказался от мясного, и когда его спрашивали: «На что живешь?», то он отвечал: «А вот найду под ковром денежку, копеек двадцать, а это уже брикет горохового супа с овощами. Размочалю, сварю, вот и пропитание постника».

Этим он заразил своих друзей и многочисленных поклонниц. Люди слетались в субботу на воскресенье, а то и в будни, стаями, и каждый старался спрятать в комнате Гиши денежку. Я прятал полтиннички, а кто и красные бумажки. К весне Гиша исчезал. Говорил, что едет в тайгу к другу Лене - лешему, а когда приезжал из тайги, то читал поэмы «Алаверды» и «Нику»:

Ника, Ника, мальчик мой,

Загляни ко мне домой.

Горный мёд в долинах пьют,

Мама ждёт и братья ждут.

Тут уж было ясно, что Гишу пригрели грузинские стихотворцы.

Когда Гиша устроился работать в бюро рекламы, вернулась Зойка. Она сменила имя и стала Анной. Анне досталась от покойного родителя квартира. Мать она схоронила, ещё когда начинала жить с Гишей. Гиша работал теперь каждый день по восемь часов в маленькой конторке с художником. Озвучивал стихами заявки на продажу рыбы, которую не хотели почему-то покупать, соков низкого качества, на реализацию тарной дощечки. И всё нужно было оформить картинками со стихами, и сколько солидных дядек и тёток проверяло его работу, а денежки, которые зарабатывал Гиша, считали два бухгалтера и кассир. А сколько самодельных плакатов было заполнено Гишиными стихами. И все эти солидные дядьки и тётки говорили, что Гиша бездельник, что нужно уволить его, а на его место принять другого рифмоплёта.

Квартира Анны, в которой живёт Гиша, вагончиком. Мебели никакой: всё чурбаки и плахи, зато стены комнат оклеены дорогими обоями. Обои под серебро и обои в мелкую птичью лапку, как на тонком чайном фарфоре. Вместо медвежьей шкуры, о которой мечтала Зоя, чёрный войсковой тулуп наизнанку. И чтобы не было пусто, множество тыкв, кабачков и пучки сухих трав, корзины. Гиша пишет философскую работу «Смыслология». Пару раз ездил в Москву и жил там сначала два, а затем полтора месяца. Теперь он дома решил отметить день рождения в кругу друзей. Пришли Гишины друзья. Все начинающие йоги. Вино не пьют, пьют чай, едят рис с морковью, грызут орехи. Я пью принесённое с собой вино, на меня никто не обращает внимания.

- Летят утки, летят утки, - звонко, по-московски запевает Анна.

- Летят утки и два гуся. - неуклюже заканчивает Гиша.

Спели песенный задел, дальше никто не знает. В обществе преобладают женщины. Для меня они далеки. За полночь гости уходят. Все они живут совсем недалеко друг от друга, в центре. Меня оставляют, потому что выпил, автобусы уже не ходят, идти пешком далеко и небезопасно. Я располагаюсь на широком топчане из плах пятидесятки, покрытом тонким одеялом. Под головой у меня вышитая болгарским крестом думка на вате, но хмель берёт своё, понемногу засыпаю. Сон мой нарушен, время потеряно. В проходной комнате кто-то часто-часто дышит в абсолютной тишине, потом кричит. За таким криком во всех фильмах обычно следует крик новорожденного, но я слышу: «Скотина!»

Я работаю всё там же, на ГРЭС. После крика Анны быстро прошла постная весна с холодными ветрами, и вдруг температура резко поменялась. Стало жарко. За короткий период вымахали огородные, полевые, лесные травы, прошла Троица с выездом народных масс на кладбище, где смесь кончины, пота, нестерпимой травяной духоты и обязательным проливным дождём после трёх часов пополудни. У меня была заочная знакомая - Нина Симоранова. Познакомился я с ней, когда ехал из учебного полка, получив специальность жестянщика. Дорога проходила мимо уральского городка, в котором жила моя сестра в избушке на берегу старого заводского пруда. За огородами уже начинались лесные массивы. Нина была соседкой, девицей в семье, так сказать. Пошли погулять по городку, обмениваясь разговорами. Я вспомнил девчонок из Гишиного окружения, и оказалось, что ни сравнивать, ни вспоминать не имеет ни малейшего смысла. Надо было быть другим, и я стал другим. Я писал на Урал письма, как просила моя заочница. Она мне высылала стихи Вероники Тушновой. Когда я, будучи в отпуске у сестры во время прогулок через замёрзший пруд в город, пробовал целовать её, то Нина как-то ныряла в стороны, и я прекратил свои домогательства. Нина окутывала себя бесконечной грустью и называла меня далёкой звёздочкой.

Когда я сказал Гише, что собираюсь позвать с Урала подругу и жениться на ней, то Гиша ответил, что пора действовать, и что не Симоранова теперь она для нас будет, а Нина Семирамидова. А на работе Валентишка опять учудил. Провожали на пенсию зольщицу Ольгу Шумкову. Ольга пригласила всех своих подруг военного призыва. Пошла и Вера Ивановна Бахтина. Только всё получилось не так, как следовало ожидать. Пили что-то такое крепкое домашнее под хорошую закуску, но всё-таки питиё действовало коварно. Вроде человек пьёт, ест, ведёт себя живчиком, и вдруг клюнет носом и спит. Так повела себя половина гостей, будто невидимый снайпер перестрелял. Клюнула Вера Ивановна, её утащили и положили на широкую кровать Ольги. За Верой Ивановной клюнула Зоя Пудова. И ей досталось местечко около Веры Ивановны, да ещё с остаточком. Валентишку с Мотей засекла Маша Стрельцова. Она-то и выдала эту сладкую парочку.

- Что, Мотька, тебя так на молодого развезло? - спросила она Матрёну.

- Ой, Маша, - говорила Мотя, - с перепою ничего не помню.

- Ну, Мотька, - парировала Маня, - это тебе не чевряк. Это запомнится.

Когда спросили Валентишку при изолировщицах, готовивших проволоку для вязания брусков совелита, то он утвердительно кивнул головой. В глазах женщин Валентишка нисколько не упал. Уважить пожилой женщине, а не свиристёлке, посчитали подвигом. Да и я поддакнул, что не надо искать красивости, надо искать то, что непригляднее, больнее. На станции, проходя мимо химлаборатории, я видел в открытых окнах цветы фиалки и всегда нарядную Беззубцеву. Она тоже была фиалкой. Хотелось обнять её и нестись, нестись в бесконечной блаженной прохладе после всемирного прощения грехов.

Когда я заявил матери, что вызываю к себе Нинку и, мол, что может быть проще её, мать тут же уехала к дочери и внукам. Не было и бабки Таси. Где-то в деревне ладила печи. Пришла телеграмма - «Дорогой, встречай!» На работе меня одобряли. Маша Стрельцова советовала: «Как приедет, скажи невесте, - Ниночка, моя дорогая, - и обязательно при себе держи, не отпускай». Была середина недели, но мастер дал два отгула, заработанные мною, с выходом только в понедельник.

И вот утром подошёл поезд «Москва - Кемерово». Начал выходить из вагонов народ, сливаясь с встречающими. Вот уже весь народ схлынул, остались только я с Гишей. Гиша передал мне букет маленьких роз.

- Ты зайди в вагон, посмотри. Я здесь подожду, - сказал мой товарищ.

Уже подкатил электрокар, собирая узлы с использованным бельём. Я зашёл в вагон. В середине плацкартных мест увидел заспанную девку. Она вяло двигалась и совсем не собиралась привести в порядок свой внешний вид. Все внутренности моего организма рухнули вниз. «Не ищите красивостей, лучше непригляднее, больнее», - вспомнил я изречение Блока.

- Ну что, с приездом! - бодро сказал я. - Где твои манатки? Ниночка, моя дорогая! Ты что так заспалась?

- А я подумала, да надумала, не ехать ли мне обратно домой. - оОтветила Нина.

- Это невозможно, - сказал я.

То, что увидел Гиша, привело его в шок. Вместо прекрасной «Семирамидовой» стояла натуральная целинница, пожившая на нарах, поспавшая на соломенной трухе в полевых условиях месяца полтора, с двумя узлами и фибровым чемоданом с блестящими щёлкающими замками. В розовой хиповке и старомодном лыжном костюме с начёсом. Гиша готов был закричать, поднять руки, дезертировать в безопасное место, но гордость заставила выдержать первый момент. Я подошёл к Гише и сказал:

- Вот моя Нина! Знакомьтесь!

- Нина, - представилась «Семирамидова».

Гиша протянул взаимно руку, напружиниваясь, стараясь как можно больше спрессоваться и отпрыгнуть в сторону как можно дальше, с глаз долой.

- Хе-хе-хе, - прокряхтела Нинка, мелко покачивая с наклоном в сторону головой: - Совсем как Ленин, - бросила она Гише.

- Ну, счастливо вам, - сказал Гиша и бросился на автобусную остановку.

Я начал приходить в себя, да и Нинка совсем проснулась.

- Сейчас купим мяса, вина, будем кушать, моя дорогая! - бодро заявил я Нинке.

Я хотел найти в ней что-нибудь симпатичное. Но ноги её были скрыты под лыжными шароварами с начёсом. Форма груди тоже неясна: на каждой половине словно по полподушки запихано. Как потом оказалось, в лифчике с особыми карманами были спрятаны деньги и документы.

Когда подошли к моему жилищу, стало совсем жарко, но в комнатах было прохладно. Вода в бочке летнего душа была совсем тёплой. Я предложил Нине ополоснуться с дороги, привести себя в сверкающий вид, а сам побежал в кооперативный магазин на Фабричной, там всегда было свежее мясо и хорошее вино. Пришёл обратно. Нина всё так же в лыжном костюме, разве что причесалась. Стоит в комнате, в переднем углу, слушает пластинки. Пластинки, видно, с собой привезла, свои-то я знаю. Что ж, слушай, наслаждайся! На электроплитке я нажарил мяса, накрошил болгарских помидор, перца, раскупорил вино.

- Пожалуйста, за стол, сестрица возлюбленная! - предложил я «Семирамидовой». Подошёл к ней и взял за плечо: - Отметим нашу встречу.

Но Нинка как-то взглянула, украдкой обернувшись от проигрывателя ко мне, неуклюже улыбнулась, показав розовые дёсны и редкие крепкие зубы, мелко затрясла головой и молвила: «Антиресненький, как пароходик!»

Есть мясо «Семирамидова» отказалась и пить вино тоже, мотивируя тем, что, пока я ходил, она уже наелась шоколада и теперь попьёт разве что чаю. Вино я выпил один и мяса съел две трети, на большее сил не хватило. От волнения и сытости я лёг и уснул, а Нинка до самого вечера простояла в углу, украдкой взглядывая на меня, и улыбалась, потряхивая головой.

Это Гиша неугомонный, когда уехала Зойка в «Европу», а она уезжала часто, и он остался один, то в пионерском летнем государстве нашёл себе не просто красивую подружку, а ни много ни мало - Юдифь Северную, курирующую пионерскую работу. Сам-то Гиша вёл студию художественного творчества. Гиша тогда читал:

«Не прикоснусь я глазами к любимой, не прикоснусь.

Как прикасается к дереву иней, к облаку куст.

Птица такая есть - пересмешник. Тайна моя.

Не прикоснусь, словно к снегу подснежник,

К телу ея».

Не знаю, прикасался ли Гиша-Олоферн к Юдифи Северной, но связь держалась до будущей весны, пока Юдифь Северную не сосватал комсомольский лидер самого мрачного и большого по величине человеческих страданий города. «Моя, моё, - говорил я «Семирамидовой», стараясь найти заветный просвет обнажённого Нинкиного тела. Но Нинка как-то виновато, сбрасывала с себя шалившие по её торсу руки, приговаривая «антересненький, как пароходик».

Да, я хотел увидеть в Симорановой свою Беззубцеву. Могла она стать в моём воображении Юдифью Северной, но развития мыслей не получилось. Получилось наоборот. Я откачнулся от Симорановой. Я стал строгим. Никаких поглаживаний! Места не жалко, устраивай свою жизнь по своему усмотрению. И всё пошло как-то в лучшую сторону. Фибровый чемодан Нинки был заполнен дефицитнейшей косметикой, и она потихоньку продавала, чтобы подпитаться шоколадом и кондитерскими изделиями. К концу августа в огороде подошла молодая картошка. Она потихоньку перешла на неё. Уверовав твёрдо, что я совсем безопасен и сексуально безвреден, она перешла спать на мою кровать вместе со мной. Когда в первый раз я помечтал о Беззубцевой, помечтал о прохладном запахе фиалок, помечтал о проникающем прикосновении чутких рук, погладив Симоранову, «Антиресненький, как пароходик!» - посмеялась Нина Симоранова, которая пахла не фиалками. Симоранова пахла крепким мучнистым грибным запахом меломелеуки, и ощущение не нежной девушки и тающей женщины, но тела полумужички, царь-бабы было законным сосуществованием рядом со мной. И я был «антересненький, как пароходик».

К празднику Октябрьской Революции Симоранова собралась и уехала к себе на родину. Жизни не получилось. Да и какая жизнь будет от вечной гостьи, которая ни сварить, ни убрать, ни постирать. До обеда спаньё, после обеда соберётся на толчок на Швейку, косметику продавать. Спали вместе, но никаких сексуальных порывов не происходило. Так и лезла в голову, так и маячила в воображении теснота барачная, полуобнажённые женщины с вислыми грудями, большими животами в бязевом белье, штопаное исподнее со следами времени. «Ты у меня Исусиком стал», - говорила «Семирамидова». Потом, как оказалось и сложилось в дальнейшей жизни у «Семирамидовой», косметику ей доставал цыган Василий, её ровня. Он и приучил её к вольной жизни. Она-то и скиталась летом по лесному Уралу от Кургана до Чернушки таборной вольницей, где еда: хлеб да чай, да свиное сало, сидя у костра. Потом Василий стал отцом её двоих детей. Она, как мать одиночка, получила квартиру и проработала на складе готовой продукции медеплавильного завода до пенсии.

Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.