Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
ГУК КО "Кузбасский центр искусств"
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал писателей России "Огни КУзбасса" выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ЗАО "Стройсервис",
ОАО "Кемсоцинбанк"

и издательства «Кузбассвузиздат»


Вера Лаврина. Сестра. Повесть

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 
печальная, полная света 
сегодня луна 
мне показалась сестрой
 
 
Наташина жизнь передо мной, как на ладони, она исчислена и завершена. Можно посчитать, что Наташа прожила 19826 дней … 
Мы были вместе с тех пор, как только стали осознавать себя, и я находилась рядом с ней в последние минуты ее земной жизни. О ней я могу свидетельствовать, с ней я кровно и навсегда связана.
Чувство безысходности и непоправимой беды после ее ухода стали притупляться тогда, когда я начала делать записи о Наташе, когда смогла это делать. Ни книга, ни эссе, ни воспоминания, а просто записи. Они стали писаться из-за тоски по сестре.
Наташа была какой-то источающей радость частью моего существования. В моем дневнике есть запись от 27.12.1976: «Вчера я плакала от счастья. Я лежала в постели, во мне родилось новое, непонятное чувство, то, которое поэты называли, наверное, «радость бытия». Я чувствовала себя счастливой от того, что я родилась. Я! От того, что вокруг меня прекрасный мир, что впереди прекрасное, непознанное, таинственное. Счастлива от того, что есть весна, моя сестра, небо с кудряшками облаков, морозное окно, крепкий душистый чай, запах жареного картофеля, ласковый котенок. От того, что существует возможность мечтать, думать, влюбляться, любоваться людьми». 
«Рисунок» моей судьбы, несомненно, правился Натальей. Вслед за ней я приехала поступать в Томск, в университет, и влюбилась в этот город. Она приобщила меня к туризму: сначала спелеология, потом были горный туризм, альпинизм. Сестра перезнакомила меня со всеми своими друзьями, и они стали моими тоже. Позднее я поняла, что её детские произведения «Дарья», «Шумный двор», «Одно лето» и другие дали мне неосознанный писательский импульс. Наташа после детства ничего не писала, кроме историй болезни, а я начала писать «произведения» и не могу остановиться до сих пор.
Она была мне не только сестрой, но и сердечной подругой, с которой я могла поделиться своими проблемами и тайнами. Горечь от того, что мне придется часть жизни прожить без сестры, неизбывна.
 
Женский «пэнский» день
 
Наташа родилась в Лавровке, где родители работали учителями. Когда ей было семь лет, наша семья переехала в Раздольное. У сестры не сохранилось воспоминаний, связанных с Лавровкой. Но вот друг отца Алексей Романович, приезжавший к папе в гости, очень хорошо запомнил его старшую дочь.
 
Голоса друзей: Алексей Романович Коротченко
      Ей было около года, когда я увидел её впервые. Это был живой обаятельный ребенок с распахнутыми агатовыми очами и черными кудряшками. Она сразу очаровала меня доверием к незнакомцу. Протянув ручки и нимало не смущаясь, взобралась с моей помощью на колени и стала нежными пальчиками ощупывать лицо, трогать нос, глаза и уши. Так она искала ласки не только у родителей, но и у гостей.
Украшением квартиры Поповых были чудесные венские стулья, нарядные и легкие. Они интересовали и Наташу. Ухватившись за край сиденья, она толкала стул перед собой и, переступая ножками, училась ходить.
Её общительность и доверие к людям распространялись и на врачей, приходивших лечить. Они её не пугали, а вызывали интерес. Когда в её реквизите появились куклы, она тоже их старательно лечила: перевязывала раны, делала примочки, ставила уколы и укладывала в постельку. Доминирующими чертами её характера были любознательность и интерес ко всему окружающему. Бывало уткнется носом в кромку стола и внимательно следит за работой родителей, которые листают книжки или пишут. Уяснив это, она и сама, раздобыв листок, тоже чертит каракули, а позже и рисует.
Любила не только лечить, но и играть в школу. До школы освоила азбуку и счет. А когда пошла в первый класс, училась прилежно, с охотой усваивая школьную науку. 
Повзрослев, смуглая, черноокая Наташа могла сойти за красавицу южных кавказских кровей. Как и они, отличалась лёгкой походкой, стройностью и ловкостью в движениях, а также приветливостью и общительностью. Когда Леонид начинал расспрашивать о Томске, живо подключалась к беседам и задавала немало вопросов. Влюбленный в Томск, я, не жалея красок, рисовал сказочное деревянное зодчество, проспекты, запруженные веселой студенческой молодежью. Целые оды посвящал университету, Научной библиотеке, знаменитой Университетской роще, медицинскому, политехническому институтам. Наташа, как губка, впитывала все это, хотя больше всего её интересовал мединститут. 
 
Наше детство прошло в Раздольном. Этот затерянный в степи поселок с невысокими домиками был со всех сторон окружен небом. Оно простиралось от горизонта до горизонта: дневное – безоблачное, сытно-синее или в причудливых облаках и ночное – звездное. В солнечный день манящие воздушно-белые облака, плывущие от края и до края земли, благовествовали о счастливой новизне каждого дня. А вечером весь Космос с дальними и ближними звездами был как на ладони. Вьюжные зимы наметали сугробы прямо возле дома. Сумерки заставали нас с сестрой играющими на снежных горках. Синеющие сумерки даже на вкус были чудесными. Мы ложились на снег и смотрели в небо. Снег совсем не холодил, он становился теплым. Небо быстро чернело, и на нем вспыхивали звезды. В ясную морозную ночь с вышины сияли мириады звезд. Мы часто видели огненные полоски сгорающих метеоритов, неторопливо летящие огоньки спутников. Если долго смотреть вверх, вдруг теряется граница между небом и землей: или звезды опускались, или мы возносились к ним и втягивались бездонной звёздной далью. Мы вдруг ощущали себя глядящими в Космос из колыбели Земли. А он оживает, радостно мигая тебе звездами.
Мамин голос:
– Наташа, Вера – домой! 
Мы неохотно плелись к дому.
Наша маленькая речка Чаглинка была миниатюрным отражение Вселенской Реки, как, наверное, любая река. Она текла к нам из каких-то неведомых степных далей и, замысловато петляя, уносила свои небогатые воды к ближним и дальним поселкам. 
Это была нескучная река, вдоль ее берегов росли шуршащие на ветру заросли камышей, пестрели мелкими цветами заливные зеленые лужки. Крошечные песчаные косы сменяли обрывистые глинистые берега, в которых ласточки или стрижи делали норки. А в отдаленных от поселка местах, в тихих заводях среди круглых, как блины, зеленых листьев цвели золотые кувшинки и белоснежные водяные лилии, местная разновидность лотоса – мистического цветка древних цивилизаций. Увидеть лилии или получить один-два цветка от взрослых было большой радостью. Мы вглядывались в красновато-желтую сердцевину цветка, вдыхали его удивительный аромат, сродни запаху утренней влажной свежести, и всерьез ожидали волшебства.
В жаркие летние дни плескались в парной воде до лихорадки.
Степной пейзаж монотонным не назовешь. Разнообразие придавали ему бесконечно меняющие цвет и форму облака, плывущие в манящей близости от земли. И еще свет – свет солнца, разгорающегося к полудню  и ало пламенеющего к вечеру. Но самое поразительное в степи это то, что не нарисуешь, не опишешь, не переместишь, не воспроизведешь и не привезешь в подарок – это запах. Дух нагретой солнцем степи, настоянный на множестве трав и цветов, пьянит, будоражит, наполняет радостью и витальной силой. Наверное, он пробуждает какие-то глубокие пласты памяти о вольной кочевой жизни древних степняков.
Взрослея, мы потеряли целый континент драгоценных чувств и ощущений, они теперь не подвластны даже самому старательному описанию. 
Тогда, в блаженную пору добуквенного и дописьменного существования, мы были ещё связаны незримой пуповиной с таинственной добытийностью, тогда все было другим, краски – плотнее и ярче, звуки – нежнее. Радость захлёстывала, охватывая целиком все детское существо до кончиков растрёпанных волос. 
Наше безтелевизионное и безкомпьютерное детство подарило нам возможность играть в свои игры и выдумывать свои собственные миры и увлекательные истории. Застрельщицей в этом была Наташа. Ее фантазия и поразительный творческий потенциал детской души красочно расцветили наше детство. 
Самой первой и самой важной игрой была игра в дом. Действительно, ведь человек призван, прежде всего, устроить на земле свой дом, в котором он и его близкие  будут чувствовать себя защищенными, любимыми и любящими. Хорошо, если когда-нибудь в такой Дом превратится вся наша планета с наличным числом цивилизаций, стран и народов.
Первый «домик» мы устроили еще в Лавровке, в скверике возле избушки под раскидистыми кустами акаций. Я запомнила чисто выметенную землю под густыми кронами, почерневшие доски на чурочках – лавочки. И что-то так влекло меня туда и наделяло это отъединенное пространство особенной значимостью. Потом, уже в Раздольном, мы устраивали домик в уголке сарая. Но появились домашние животные и выселили нас оттуда. Наташа придумала устроить домик на чердаке – таинственное и сказочное место. Про Карлсона тогда никто и слыхом не слыхивал. По шаткой лестнице мы поднимали на чердак старые одеяла, доски. Просили у мамы какую-нибудь посуду. И так в наличии появились все составляющие настоящего жилища: постель, стол, домашняя утварь. Рвали высокие стебли полыни и делали из них веники – наш домик должен был содержаться в чистоте. Здесь мы собирались с подругами, вели задушевные беседы, играли, делали кукол из подручных материалов, приносили какую-нибудь еду для совместных трапез, с удовольствием обозревали с высоты окружающий пейзаж. Этакая детская община. Конец общине положил папа. Боясь, что мы проломим потолок, он запретил нам собираться на чердаке. И потом уже игра в домик не заладилась – не находилось никакого укромного места для него.
Из любимых игр – жмурки, вышибала, прятки. Казалось бы, в наших небольших, бедно обставленных комнатах невозможно было играть в прятки. Но это не так. Маленькие, мы могли уместиться в самом дальнем углу шкафа за висящей одеждой, на небольшом уголке стола за трельяжем, спрятаться между перин на кровати, залезть в чемодан. Однажды сестра с подругой не могли меня найти в двух комнатах часа два. Зал, спальня и кухня были смежными. Мы прятались в зале и спальне. В зале все легко просматривалось, и прятаться там особо было негде. Поэтому заглянув под стол, искатели отправлялись в спальню. Я догадалась встать на подоконник за этажерку в зале. Как только Наташа с Ларисой уходили в спальню, соскакивала с подоконника и убегала на кухню. И когда они уже переворачивали вверх дном всю спальню, радостно подпрыгивая, прибегала из кухни:
– Эля, эля ! Вы меня не нашли!
И так несколько раз. 
– Мам, куда она прячется? – пыталась выведать Наташа мой секрет.
– У нее есть порошок невидимый, – не выдавала меня мама.
А уж на улице среди сараев, стогов сена, бочек и заборов попробуй-ка отыщи.
Еще играли в догоняшки, ножички, классики, в мячик, «козла», штандр, «магазин», прыгали через скакалочки, крутили хулахуп. Зимой «резались» в настольные игры.  Из любимых: шашки и «Чапаев». Мультики в нашем детстве появлялись не часто. Иногда их показывали в киножурналах перед началом фильма в клубе. Редкостная, упоительная удача! Но зато в нашем доме в большом количестве были пластинки со сказками. Все они записывались с прекрасным музыкальным оформлением. Папа, не жалея денег, покупал и привозил их нам отовсюду. Эти пластинки были прослушаны нами, думаю, сотни раз: «Кошкин дом», «Чипполино», «Приключения Незнайки», «Конёк-горбунок», «Золушка» и так далее. Я бы и сейчас, наверное, узнала старые записи полюбившихся сказок с первых звуков.
Был ещё фильмоскоп и диафильмы. Старые фильмоскопы своим видом были похожи на маленький танк. Воинственно, как дуло, выдвигался вперед объектив. «Готов к борьбе за развлечения и просвещение детей!» – говорил весь их грозный вид. Долгими зимними вечерами мы смотрели диафильмы с гостями или вдвоем с сестрой. Вставляешь диафильм в специальную «крутилку». Надо правильной стороной вставить, а то картинка будет наоборот, и ни одного слова не прочитаешь. «Крутилку» вставляешь в фильмоскоп, гасится свет, все поглощает темнота, солнечный луч вырывается из объектива, и вот яркие цветные картинки появляются на белой известковой стене – начинается сказка. 
Была у нас одна игра, которая, я думаю, досталась детям со времен каменного века – это «камешки». Для игры нужно найти пять плоских небольших камешков, одну или две подружки – и игра могла затянуться на часы. Она имела много конов и различных вариаций. Камни разбрасывались на плоской поверхности, потом надо было выбивать один камень другим, как в «Чапаеве», потом они подбрасывались вверх и ловились тыльной стороной ладоней – сначала двумя, потом одной. Постепенно количество камней в игре уменьшалось. Мы, наверное, стали последней генерацией детей, которая играла в эту игру, свою дочь я уже не смогла ею заинтересовать. Да… где «камешки», а где компьютерные игры…
На лето мама шила нам одинаковые платья и сарафаны. Одну такую пару сарафанов с широкими лямками я запомнила. Они были сшиты из ситца: по белому полю маленькие розовые тюльпаны с зелёными листиками на коротких стебельках. Часто нас отправляли на улицу в трусиках и босиком. За летний сезон мы чернели, как головешки, подошвы ног грубели наподобие кирзы и становились неуязвимы ни для стекол, ни для гвоздей, как у йогов. Раз в три дня мама делала нам прически: косы заплетались так туго, что глаза смещались к ушам.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – приговаривала она казацкую присказку.
Кстати, вспоминаю и другие её присказки. Если терялась какая-то вещь, которая всегда была под рукой и вдруг непостижимым образом пропадала, мама искала её, приговаривая: «Черт, черт, поиграй, да отдай!» 
На осень и весну у нас были ботинки и длинные резиновые сапоги, в них хорошо было месить деревенскую грязь и измерять глубину луж. Зимой, конечно, валенки; они много раз подшивались, отчего делались неуклюжими и смешными, но зато удобными для зимних забав. Вся это обувь практически не различалась по гендерным признакам и была преимущественно черного цвета.
У моего гардероба было одно преимущество по сравнению с Наташиным: я добровольно, без всякого принуждения донашивала за сестрой все, что она не смогла сносить. Поэтому, хоть и плохонькой, но одежды у меня оказывалось больше. Историю про Наташину шубку и красное пальто, которое мне папа привез из Москвы, я не могу забыть до сих пор. Почему-то тогда наша отечественная промышленность не предлагала курток никаким категориям населения – только шубы и пальто. И у меня даже есть предположение, почему.  Из всех видов курток в ходу была только одна – фуфайка или, проще говоря, ватник – одного фасона на все тридцать миллионов или, может, больше экземпляров, которые выпускались в стране ежегодно. Дешевые и теплые ватники предназначались для простых и грубых работ. А вот пальто или шуба – статусная вещь. Выпусти куртку – кто её купит, она же на ватник похожа. Папа купил мне пальто в Москве, примерив его на случайно подвернувшуюся в магазине восьмилетнюю москвичку. Когда на меня надели пальто, стало ясно, что москвичка оказалась акселераткой: рукава свисали до колен, полы волочились на уровне пяток, внутрь пальто можно было запихать еще две таких же девочки, как я. В нашем втором «А» я была самой маленькой, Нина Кресс, замыкавшая шеренгу на физкультуре, не считается, потому что все думали, что она лилипутка. Пальто повесили в гардероб и стали ждать, пока я подрасту. 
– Ну, и хорошо, на несколько лет хватит, – рассудила мама.
Шли годы. Но то ли пальто подрастало вместе со мной, то ли я совсем не росла – я по-прежнему утопала в нем по макушку. Меня вполне устраивала Наташина шубка.  Правда, теперь ручонки по локоть выглядывали из рукавов. И вот однажды, через год после приобретения пальто, я собралась в кино, набросила изрядно порыжевшую, но такую дорогую моему сердцу Наташину шубку. И вдруг папа спрашивает: 
– Ты почему пальто не носишь? – Наверное, я вызывающе выглядела.
– Оно мне еще большое.
Видимо, папа был возмущен тем, что прекрасное московское пальто из красного кашемира в рубчик с воротником из золотисто-коричневой овчины висит без толку в гардеробе, а дочь ходит в критически неприличной шубе. Он сурово произнес:
– Надевай пальто, в шубе я тебя не пущу.
Я, понурив голову, напялила пальто. Рукава безжизненно болтались, вызывая подозрения, что рук в них нет вовсе, полы заканчивались где-то на уровне подошв, под обвисшие плечи можно было подложить по подушке-думочке. И вот в таком клоунском виде я должна идти в кино? Девочка из «республики Шкид». И хотя я уже тогда из всех искусств важнейшим считала кино, ронять свою репутацию перед сельским сообществом ради него не хотела. Я остановилась на пороге и расплакалась. Все-таки у папы оказался кое-какой вкус, он смилостивился:
– Хорошо, иди в шубе, – сказал он.
Я радостно накинула шубу, которая на мне уже элегантно превращалась в полушубок.
Мама надставила Наташину шубу, чтобы я могла и дальше в ней ходить. Но пальто продолжало-таки угрожающе краснеть в гардеробе. Наконец, к четвёртому классу мама решилась обрезать его по моему росту. И как только его обрезали – я стала уверенно расти и к следующему году из него окончательно выросла.
Еще не владея грамотой, мы с сестрой пытались «читать». 
В диафильмах под картинками был текст, который сначала нам читали родители. А когда мы смотрели диафильмы без них, «читали» друг другу – рассказывали все, что запомнили про эти картинки. 
Папа как-то подписал нам с Наташей открытку к 8 Марта.  Читать мы не умели, и мама нам несколько раз прочла: «Дорогие дочери, Наташа и Вера, поздравляю вас с Международным женским днем восьмое марта…» Потом мы с Наташей «перечитывали» друг другу эту открытку и так как «международный» не могли ни запомнить, ни произнести, читали так: «Поздравляю вас с женским «пэнским» днем восьмое марта». Теперь мы так и поздравляем друг друга в семье с «женским пэнским» днем. 
Также нередко мы «читали» книги. В доме педагогов детских книг было очень много. Из любимых: народные сказки, «Конёк-горбунок» Петра Ершова, стихи Корнея Чуковского, Самуила Маршака, Агнии Барто, Сергея Михалкова – в общем, вся советская детская классика. Кроме того, папа много покупал для нас сказок народов мира. Будучи сам библиофилом и книгочеем, он приохотил нас к чтению. 
Тогда мы вполне обходились без «гугла», потому что «гуглом» нам служил папа. Раньше про таких, как папа, говорили: «ходячая энциклопедия». А сейчас как сказать? «Ходячий гугл»? Ну, при мобильных устройствах и это уже не образно. А можно так: «не мозг, а гугл». Или просто: «ну, ты гугл!»
Ну, вот, мы обращалась к нему за разъяснением непонятных слов, с бесчисленными вопросами про то и это. Не помню, чтобы папа чего-нибудь не знал. Потом он сам не стал нам разъяснять, а отправлял к словарям и энциклопедиям, которые внушительными рядами стояли в высоком шкафу. Нам в словарях рыться не хотелось. Но папа твердо решил приучить нас самих добывать информацию. Только мы к нему с вопросом – он молча, с улыбкой на шкаф с энциклопедиями кивает: дескать, ищите сами.
– Ну, пап…– начинаем канючить.
А папа опять кивает. Приучил все-таки. 
Мы любили с сестрой смотреть картинки в Большой советской энциклопедии и в книгах по искусству. Их у отца тоже было много. Кажется, мы как-то комментировали друг другу картинки. Точно помню игру: каждая стремилась быстрее закрыть ладошкой понравившуюся картинку и выкрикнуть: «Это моё»! Так мы обозначали свои предпочтения. Часто в пылу дележки под ладошку попадались какие-нибудь странные или безобразные, с нашей точки зрения вещи, типа «Похищение дочерей Левкиппа» или «Сатурн, пожирающий своих детей». Это нас очень веселило.  Наше детское целомудрие не позволяло нам подробно рассматривать картинки с «обнаженкой», которой в классических живописных произведениях было более чем достаточно. И если кто-то из нас двоих дольше положенного задерживался на таких картинках, другая говорила:
– Листай быстрее, как тебе не стыдно, бессовестная!
Приучив нас читать, папе потом пришлось бороться с этой страстью. Мы готовы были читать всегда, за едой, ночью, нарушая строго установленный режим. В одиннадцать вечера все должны были ложиться спать. Мы придумывали разные способы, чтобы обойти этот запрет. Наташа, например, ночами читала с фонариком, под одеялом. Уже в Красном Яре у нас была двухуровневая квартира. Когда папа засыпал в соседней спальне, я потихоньку спускалась со второго этажа и читала внизу на кухне. Если сверху начиналось движение – выключала свет и пережидала. Однажды папа забрал у меня и спрятал книжку за то, что я читала во время обеда или ужина за столом. Такую книжку! «Консуэло» Жорж Санд. И как раз в самый разгар романтических страстей.
Папа нас не лупил никогда. Я запомнила лишь одну оплеуху, полученную от него. По моим нынешним представлениям, я ее заслужила. Папа наказывал тем, что ставил в угол, это в сугубо раннем детстве. Его главным педагогическим средством была воспитательная беседа, хотя и не только. Отец обладал таким авторитетом, что его слов было достаточно для нашего вразумления. Мы боялись нарушить его требования. Он творчески подходил к наказаниям. Например, чтобы отбить у нас привычку болтаться поздно вечером на улице, он завел такое правило: в десять вечера мы с сестрой должны были быть дома. Случалось, заиграешься где-нибудь, заболтаешься с подружками и вдруг с ужасом узнаешь, что роковая черта пройдена. Стрелки двинулись к одиннадцати. Начинались бешеные гонки домой. В голове одна мысль: только бы не закрыл дверь, только бы не закрыл дверь!  И вот холодная от страха подбегаешь к двери, осторожно тянешь ее на себя – ужас!– она закрыта. Если бы не было страшно остаться на ночь на улице, то мы бы остались. Даже не знаю, что страшнее было: встреча с папой после десяти или бездомная ночь на улице. Вот стоишь перед закрытой дверью с двумя большими страхами. Тихо, как мышка, стучишь в дверь. На стук после десяти дверь всегда открывал папа. Звук его шагов был вызовом на страшный суд. Если папа нас не лупил, чего же мы так боялись? Папиного гнева, его недовольства нами. И потом, могут же педагогические принципы дать осечку. У мамы педагогические принципы осечку давали.
В небогатые и непритязательные советские времена обходились скромным минимумом вещей. Домашняя мебель была куплена на заре нашего детства и с тех пор не менялась. Её я помню назубок. Две панцирных широких кровати, громоздкий платяной шкаф, овальный стол с трельяжем и несколько скрипучих венских стульев в спальне. Всё детство мы с сестрой спали вместе на одной кровати. Потом появилась детская кроватка для Володи. Два шкафа с книгами, круглый раздвижной стол, легкая этажерка тоже для книг и шесть лакированных стульев с обитыми голубым коленкором сиденьями – в зале. Эти стулья поначалу выглядели даже изысканно. Раз в месяц мы отчищали порошком их голубые сиденья и протирали лаковые закругленные спинки. Потом лак облез, коленкор повредился. Но и венские стулья, и голубой коленкор дожили до маминого переезда в Томск в 1992 году. И потом, когда мамину квартиру продали, мебель раздали желающим. Наташа сильно жалела по поводу венских стульев:
– Что же мы не догадались?! – спохватилась она позже. – Надо было их отреставрировать, покрыть лаком и оставить как память о нашем доме, они бы и сейчас очень хорошо смотрелись.
Они смотрелись бы хорошо… И теперь, вспоминая эти отданные случайным людям наши старые венские стулья, мне становится до слёз грустно. 
На кухне стояли немудрящие стол, табуретки, сработанные сельскими плотниками. Потом появился буфет с зеркальными стёклами в верхнем шкафчике. Нам он казался верхом роскоши. А позже в доме появились телевизор на ножках и холодильник.
Были и совсем экзотические вещи – аквариум с рыбками, который завел папа. Для нашего маленького поселка это было в диковинку. Приходили совсем незнакомые люди, в основном дети, посмотреть на маленьких рыбок – родители всех пускали. Эпизод из фильма «Собачье сердце», когда бабулька пришла в дом профессора Преображенского посмотреть на «говорящу собачку», живо напомнил мне наш аквариум. 
Из вещей родительского дома у нас остались лишь папины книги и мамины одеяла и подушки.
Быт в Раздольном был довольно тяжелым: в доме отсутствовали вода, канализация, центральное отопление. Но у нас с сестрой осталось светлое, лёгкое, комфортное ощущение от этого дома. 
Вечером, лёжа в постели, мы рассматривали узоры трещинок на известковых стенах и потолке, отыскивая среди них знакомые фигуры птиц, людей и деревьев. К утру дом охлаждался. Проснувшись, мы ждали, когда мама растопит печь. Заслышав её ровный гул, хватали в охапку одежду и бежали босиком по холодному полу к печи. Печь уже щедро отбрасывала густые красные блики, исходила жаром и приветливо гудела, пощёлкивая поленьями. Греясь то одним, то другим боком возле неё, мы неторопливо одевались, поджидая, когда тепло разольётся по всему дому. Летом в солнечные дни я любила сразу после пробуждения выбегать в палисадник к восточной стене, которая уже ярко освещалась и прогревалась солнцем. Сидя на корточках и греясь в его лучах, начинала палочкой рисовать на земле каракули, копать ямки или канальчики, выковыривать из земли маленькие красивые камешки.
Большая часть тягот лежала на маме: она и топила печь, и варила, и ухаживала за домашними животными, и за огородом. Не сразу я оценила всю ту огромную работу, которую мама делала ради семьи.
Хотя нас обеих рано приобщили к домашним заботам, Наталья проявляла к ним большее усердие и охоту. Нашим делом были уборка в доме, мытьё посуды, помощь на огороде. Кухню мама нам не доверяла, готовила всегда сама. Иногда с небольшими ведёрками мы ходили за водой на водокачку. Сестра пыталась научиться доить корову. Если и говорить о домашних животных, которых мы помнили и любили – это наша Жданка. Она была ярко-рыжей, по-коровьи изящной, с большими, я бы даже сказала, умными глазами. Когда мы уезжали из Раздольного, её пришлось зарезать. Думали, что она не стельная, а у неё оказался телёночек. Мы видели отрезанную голову Жданки с открытыми, полными ужаса, вывороченными глазами. Сестра очень плакала о Жданке.
Когда-нибудь в своих иномирных  странствиях Наташа попадёт в тенистую берёзовую рощу, окружённую зелёными лугами. 
Шелестят ветви берез, их листочки-сердечки трепещут и подрагивают на лёгком ветру. Если лечь на траву и закрыть глаза, то кажется, что где-то неподалёку шумит океан. В его шум вплетается звон мушек, гудение шмелей, шуршание травинок.  Плывёт нежный сладкий запах цветущих лугов.  Вдруг кто-то влажно касается Наташиной щеки. Она открывает глаза. Грустные большие глаза уставились на неё.
– Жданка! Жданочка? Это ты?! – Наташа сразу узнаёт свою любимицу. 
Она обнимает Жданку за шею. Корова поворачивает голову назад, и к ней на тоненьких ножках-спичинках бежит теленочек, такой же рыжий, как и Жданка. Он тыкается бархатной мордочкой в Наташины ладони, нетерпеливо топотит своими чёрными агатовыми копытцами, треплет подол платья… 
Уже к склону лет я осознала, что Наташа была уникальным ребенком, уникальным по своей одаренности. О написанных ею в детстве «произведениях» я подробно писала в изданной ранее семейной хронике «Так было» . Там же я рассказала о том, какие необыкновенные куклы и кукольные семейства придумывала и мастерила сестра.
Я перебираю детей и взрослых и отмечаю, что не знаю в своем ближнем и дальнем окружении того, кто бы в детстве писал, иллюстрировал и «издавал» книги, как Наташа. За исключением, может быть, сестёр Бронте. Но это уж совсем «дальнее». Тогда я это все очень любила и восхищалась, но оценить уникальность Наташиного дара, конечно, не могла. Не знаю тех, кто бы так плодоносно придумывал новые игры, мастерил кукол из самых невероятных предметов – бутылок, щепок, початков кукурузы, камней. Тогда это было обыденностью детских игр с их спонтанным и бесконечным творчеством.
Вот цитата из Наташиного произведения «Шумный двор, или Барак».
Замечу сразу, что слово «барак» в нашем детстве не несло никакого негативного смысла, как сейчас: временная, полупригодная для проживания, убогая постройка, которая к тому же использовалась в концлагерях. Да, это была вытянутая в длину одноэтажная постройка, в которой проживало несколько семей. В бараках  целинного посёлка, каковым являлось Раздольное, жили хорошие семьи, они содержали себя в чистоте. В здании барачного типа находился клуб, где показывали кино и проходили праздники. Это был тип постройки, и только. Итак, начало «Шумного двора»:
«Утро. Солнце поднимается, петух кукарекает. Улица просыпается и в бараке, о котором идет речь, тоже просыпаются люди. В кухнях во всех уже горит свет, мамы варят обед и завтрак. В детских и спальных завешены окна и темно. Дверь барака закрыта. Видно, что еще никто из барака не выходил».
Неплохо для одиннадцатилетней девочки.
Произведение открывается анкетой:
«Анкета
Издательство: домашнее
Художник: Попова Наташа (ил.)
Режиссёр: Попова Наташа
Название произведения:
              Шумный двор (барак)
Издание: 1-е
Начато: 30/Х – 65
Кончено -
Роспись: (Наташина подпись)»
 
Наташа как-то сказала мне: «Хорошо, что я не стала писательницей, а то писала бы всякую ерунду». Она имела в виду свою сентиментальность, думая, видимо, что произведения ее были бы безвкусно чувствительными. Наташу ничего не стоило растрогать, чуть расчувствуется, и уже слезы в глазах стоят. Во мне ее слова произвели странную реакцию, я не была согласна с ней в том, что это «хорошо», ведь ее дар такой неизгладимый след оставил в моей душе. Он удивлял и других, соприкоснувшихся с Наташиным творчеством. Скорее всего тогда, в детстве, как уже говорила, под впечатлением ее произведений завязался невидимый узелок моей писательской судьбы, хотя «писательский зуд» проявился много позже. Если бы она дерзнула стать писательницей!
Мне вспоминаются зимние вечера нашего детства, когда мы пребывали в надёжных ладонях семьи, в колыбели родительской любви, когда ничего не было известно о будущих радостях и скорбях, о тяжёлом разводе родителей, болезнях.
Жарко топится печь, на ней покойно шипит старый эмалированный зеленый чайник. Горит керосиновая лампа, отбрасывающая на стены причудливые тени. Мама, накинув на плечи пуховую шаль, сидит за столом и проверяет тетрадки. Вот-вот стукнет дверная щеколда – вернётся с работы папа. А мы втроём устроились на полу на расстеленных шубах. Наташа рисует картинку к своей повести «Дарья». Я засыпаю её вопросами о том, что случится с Дарьей на следующей странице, на следующий день. Володя ползает между нами, норовя поближе подобраться к Наташиной повести. Он уже знает, с каким весёлым треском и как легко рвётся клетчатая бумага. Метель сыплет в окна пригоршни снега, зябко трепещут в палисаднике молодые тополя. В стайке Жданка жуёт душистое сено, дремлют на насестах куры. На краю поселка под ледяным зеркалом спит замёрзшая река. А дальше простираются укутанные снегом степи с редкими перелесками. А дальше, дальше… начинается незнакомый мир, в который нужно будет вступить, когда закончится детство.
 
Переезд из детства
 
В отроческие лета Наташа начала писать дневник, в 14 лет. Событием, которое положило этому начало, стал переезд из любимого Раздольного, разлука с подругами, школой. Переезд из Раздольного в Красный Яр явился, по сути, «переездом из детства». В этом дневнике наличествуют все подростковые «страсти»: ревностные отношения с подругами, первые безответные влюбленности, конфликты с родителями, попытки самоанализа и самооценки. И в нём уже есть то, что станет её «фирменным» дневниковым стилем: видение и осуждение своих недостатков и планы по их преодолению, работа над собой.
Наташа, какой мы её знаем – добрая, открытая, внимательная к людям, горячо отзывчивая на помощь и поддержку – не родилась такой. Думаю, она такой себя сделала. В её первом дневнике она не размышляет о своём отношении к людям. Скорее её интересует то, как к ней относятся близкие. И лишь в конце, недовольная собой, своей учёбой начнёт себя ругать и строить планы по преодолению «грехов».
Первый дневник сестры – общая тетрадь в 48 листов в клеточку; на обложке шариковой ручкой Наташа нарисовала водяную лилию. На обратной стороне обложки стоит дата – 19 августа 1969 года (дневнику около полусотни лет – полстолетия! - уже раритет). Эту и ещё две тетрадки ранних дневников Наташи за 1976-1977, 1980-1984 годы обнаружили уже спустя семь лет после её ухода из жизни среди книг и старых историй болезни. Наташа вела дневник до 2007 года – 38 лет с небольшими перерывами. За последние два года записей нет, хотя осталось 6 чистых листочков. Некоторые студенческие дневники она потеряла, о чем с сожалением сама написала.
Итак, первая запись начинается с горестного для сестры известия.
«Роковой день – 21 августа 1969 г.
В этот день я узнала, только сейчас, что мы уезжаем из Раздольного. Вот мама сказала: «Разве не одинаково? И там класс, и там подруги».
Нет, нет! Никогда! Милый Раздольный! Милый! Милый! Милый!»
Уже приходили смотреть наш дом, уже Наташа думает о незнакомой девочке, которая будет жить в нашей комнате вместо неё, о том, что после переезда она больше не сможет зайти сюда: «О, как хорошо сейчас, в августе в нашем огороде! Этот наш дом, этот наш огород надо запомнить на всю жизнь. Уехали 10 сентября. Пустые комнаты, <отрезанная> голова Жданки. Локон Ларисы. Последний день в школе. Ревела, как корова. Я сбегала со ступенек родной школы с полными слёз глазами, ничего не разбирая, перемахнула через заборчик и побежала, задыхаясь от плача и бега» Собираясь, Наташа складывает в чемодан дорогие вещи: локон подруги, Таниного козлика на трёх ногах, книжку «МК» (Коли Мазура?).
Ещё не уехав из Раздольного, мечтает о приезде туда в гости: купит конфет, какой-нибудь подарок. Она придумала уже, в каком наряде поедет в Раздольный.
Сквозная тема этого отроческого дневника – отношения с подругами, тема дружбы. Наташа пишет не только о переменчивых отношениях со своей любимой подругой Ларисой Тиссен, но и о моей дружбе с Луизой Алексеевой, Леной Якубовой. Наташа с обидой замечает: «И вообще Луиза гораздо нежнее к Лене, чем к Вере» 
«Луиза. Почему мы, две сестры, такие несчастные в дружбе с девочками? Почему? Надо подумать». Наташа нашла ответ на этот вопрос. В строках, обращенных к Ларисе, она пишет: «Я доверяю тебе душу, но не всю, а до моих интимных дел тебе не должно быть дела. Я не люблю интимных дел и никогда никому о них не говорю. Может, поэтому у меня нет сердечных подруг, а только – душевная. Потому что подруги любят сердечные тайны. Они такие интересные! Они такие увлекательные. Просто целый роман»
Сестра часто пытливо всматривается в своих подруг-одногодок, двоюродных сестёр, стараясь «разгадать человеческие души». Несколько страниц дневника она посвятила своей любимой двоюродной сестре Гале Поповой. Восхищается её женственностью, даже называет «святой», ревнует к подруге Любе. «Обе они очень привлекательные, умные, а я со своим постным лицом и монашескими выходками отпугиваю…» Наташа представляет, как она пойдёт на Малую сопку в Аиртаве и выбьет на камне слова: «Галя и Наташа 1 мая 1970 г.» 
В свой день рождения сестра записывает: «27 августа (1969г.) у меня был день рождения. Мне исполнилось 15 лет. Меня никто не поздравил. Я им напомнила через два дня».
Пятнадцать лет – возраст первых влюблённостей, в дневнике сестры им посвящены многие страницы.
Она пишет о симпатии к какому-то мальчику, но даже имя его остаётся неизвестным. Возможно, это одноклассник Мазур Коля. Он – красавчик, дон Жуан, «опытный», который уже целовался с девочками. «А я – дурнушка. Между нами ничего общего». 
«Мне приснился сегодня он. Я не знаю где, как будто в нашем доме, но комнаты такие светлые, большие. Только я вспоминаю об этом сне, как в голове у меня кружится белый лёгкий туман, и я, напоённая этим туманом, лечу… лечу…»
Встречается ещё паренёк по прозвищу «Фитиль» из Раздольного, о котором с симпатией и воздыханиями пишет Наташа. Но так как она даже в своём дневнике не называет его имени, разобраться до конца с её сердечными привязанностями я не смогла. 
Уже в Красном Яре у неё появляются новые симпатии. И совсем неожиданными для меня были признания, в которых Наташа любуется мальчишеской фигурой, одеждой: «Почему мужская фигура такая стройная, статная? Шапка-ушанка, прямое зимнее пальто, брюки, ботинки – и так красиво, просто. Ах! Как бы я хотела родиться мальчишкой!»
Подружки «дружат», «ходят с парнями». Наташа грустит:  «Одна я ещё ни с кем не дружила, не ходила, не целовалась. Мне ещё ни один мальчишка не говорил, что я нравлюсь ему, что он хочет со мной дружить. Наверное, нужно какое-то специальное женское обаяние, которого у меня нет. Зуева Таня говорит, что я неприступна. Как бы я хотела узнать, правда это или нет? Ну, вот, от сердца у меня отлегло, настроение проясняется»
Влюбившись в мальчишку в Красном Яре и увидев его с другой, она с яростью пишет: «Опять безответная любовь? Хватит с меня безответной любви! Я хочу ответной! А где она? Хоть бы захудалый какой-нибудь выискался. Так нет же… Наверное, так приятно быть любимой. Знать, что о тебе сейчас думают, что тебя ждут каждую минуту. Ну, почему я такая несчастная? Неудачница? Сильно гордая, неприступная, сильно скромничаю? Нет, не то. А что? Что!!!?»
Честно говоря, я забыла о каких-то острых, конфликтных отношениях с сестрой в детстве и отрочестве. Мне они казались безоблачными. Но оказывается, мы с ней ругались и даже дрались!
Я встретила в дневнике интересный фрагмент: это наша переписка с ней. Наташа была ранимым подростком и серьёзно относилась ко всякого рода глупым и задиристым высказываниям, которые в запале могли исходить в том числе и от меня, преувеличивала их, принимая близко к сердцу.
15.03.1970. «Сейчас Верка меня ужасно обидела. «Не старайся быть умной, когда ты дура». Сколько раз она мне говорит об этом. Ну, нужно хотя бы для такта соблюдать приличия. Она жестока, считает себя выше всех, я слышала, как она разговаривает с подругами. Считает меня круглой дурой, а себя очень умной и со множеством других достоинств, которых нет ни у меня, ни у кого других. Она всегда такая, никогда её не вызовешь на откровенный разговор, не узнаешь её душу, и это она считает тоже достоинством. Для чего она живёт, для кого, если она думает только о себе и занята только собой? А зачем тогда жить?» 
Наташа решает дать мне прочесть эти её записи: «Пусть знает, что я о ней думаю. Хотя, может быть, это её внешняя оболочка, которой она прикрывается, а внутри идёт жизнь умственная, бурная, как у меня. Но, наверное, наши мысли совсем противоположные. Неужели правда, правда она считает меня коровой! О чём речь? Нет сомнений».
Наташа даёт мне прочесть её дневник и эти строки, касающиеся меня. И вот я в её дневнике неуклюжим стилем записываю ответ, покаянный, но при этом с попытками ответной атаки.
«Наташа, это нетактично, так отзываться о человеке, притом которого ты хорошо знаешь. Мы живём вместе 13 лет и не можем понять, узнать друг друга. Ты правильно сказала, я эгоистка, но ты не знаешь о том, что я заставляю себя от одного поступка к другому вырабатывать в себе хорошие чувства. Ты ошиблась, когда сказала, что считаю тебя дурой. 
Всё, что я писала, это так.
P.S. Мне очень трудно бороться с собой и мне ещё в редких случаях удаётся побеждать себя. И иногда это тоже моя слабость. Когда ты вот что-нибудь делаешь, после непринуждённо отмахиваешься словами, я не могу тебе ничего сказать и говорю что-нибудь обидное из-за злобы».
Сестра мне отвечает уже мягче: «Разве, Вера, тебя узнаешь с твоим-то характером! Такая замкнутая, задумчивая. И ты ведь знаешь, что я всё принимаю всерьёз. А то, что ты написала насчёт дуры – это правда, тебя кольнули мои упрёки о такте или ты просто пожалела меня? А я ведь так не люблю жалостей. А из этого всего выходит, что я наоборот хотела сейчас, чтобы меня пожалели. Зачем я тогда дала тебе дневник прочесть?»
Наташа считала, что ей не повезло с наследственностью: «Во мне слились все отрицательные черты родителей, а в Вере – все положительные, хорошие. Надо что-то делать». Вообще-то она неправа: ей достались мамины кудри, а мне – ни одной «кудринки». И потом, анализируя мой характер и поступки, она сама вскрыла мои отрицательные черты.
Конечно, и после в студенчестве наши отношения, как любые родственные, не были безоблачными. Уже в студенческом дневнике сестра пишет: «Зашла к Вере в научку. Тогда мне показалось, что мы вовсе не сёстры, а двое чужих людей. Как-то не то… не то… Я была подавлена экзаменом, рабочей ночью, неудовлетворена результатом сессии. Она была довольна всем. Она сдавала сессию на «отлично». Верка очень умна. Глубоко не уважает меня. Она видит, знает и чувствует, что я глупа. А она, как и отец, уважает только ум. Расстались мы с ней холодновато. Как, интересно, у нас сложатся отношения, когда мы будем взрослыми?» (1976 год) 
Жаль, что Наташа не чувствовала того, что я всегда ценила её доброту и сердечность. Наверное, я сама в этом виновата. Тогда Наташа с друзьями самозабвенно ездили по пещерам, выезжали на скалы. Я же больше сосредотачивалась на учёбе и не понимала, зачем по три раза в месяц мотаться в карстовые полости. Ощущение жгучей романтики и туристического братства созрело чуть позже.
А вот ещё одна запись в студенческом дневнике сестры от 8 апреля 1977 года, которая свидетельствует о том, что в годы учёбы в Томске и мимолётные отчуждения, и другие нестроения не прерывали нашей сестринской связи.
«Первый раз поссорились с Верой. Правда, ума хватило всё загладить. Совсем забыла её. Но могу оправдаться: было отвратительное настроение. Хочу Вере связать шапочку на весну, но когда? Конференция, а потом и носить её не надо будет – тепло. И надо купить ей зимние тёплые варежки. Но на что? 50 р. долга. Раньше бы бросила конференцию, но связала. Ещё бы заняла пятёрку на варежки и купила»  Хоть Наташа и не связала мне шапку, зато подарила красивое платье и прекрасную павловопосадскую шаль.
Наташин первый студенческий дневник заканчивается странными словами: «Моя милая Веруська! Чувствую себя чем-то обязанной перед ней…» (1 мая 1977).
В подростковом дневнике Наташи содержится единственный в своём роде пассаж на политическую тему, в последующих записях сестра ни в малейшей степени не касалась её. Эти размышления 14-летней девочки не могут не вызвать улыбку, но они интересны тем, что отнюдь не отражают официозную точку зрения, которая вбивалась в головы советскими СМИ, в них, скорее прорываются народные оценки и настроения и какие-то Наташины представления.    
Итак: «Сейчас в мою (умную) голову пришли мысли о политике. Когда наша страна была могучей? В 10-11 веке, когда ходили на Царь-град. При Петре Первом она не успела стать могучей. Сейчас? Да. Но много недоделок и недомолвок. А нам пока кукиш показывают. И теперь сильные, крепкие наступают нам на пятки. А если мы от них отстанем, будут они нам помогать? Все не допускают мысли, что они перегонят нас. Посмотрим! Перегонят, а мы будем смотреть на их зады. И ведь в русскую мужицкую голову так туго заходит новое, передовое, всё за старенькое держимся. И на царей и правителей очень везёт или совсем нет. Ярослав Мудрый, Пётр Первый, Ленин. Но Ленина я не променяла бы на всех президентов, правителей, царей, лишь бы управлял, советовал. Зачем он так рано умер?! А на какого чёрта сидел Хрущёв? Дарил подарки, а мы голодали! Целыми вагонами, пароходами увозил за океан. Лучше уж Брежнев (кажется, смышленый мужик), но его надо понять. А я поняла кого-нибудь? Я думаю, всё не работало в полную мощность. А сколько бы мы сделали за эти годы, пока он разъезжал по всему миру то один, то с жёнкой. Почему задержалось освоение космоса? Зачем Хрущёв деньги поменял, сделал реформу? Растратился! А что сказал бы Брежнев, прочитав всю эту чушь? Наверное, заругался бы ещё похлеще, чем я здесь, несмотря на своё воспитание. Во мне сегодня всё кипит злобой». Это запись от 22 сентября 1969 года.
Воспоминания о Раздольном, тоска по подруге пронизывают весь её отроческий дневник. Она рвётся туда всей душой. 
На Новый год 31 декабря 1969 года Наташа уезжает в Раздольный – долгожданная поездка. Там она проведёт четыре счастливых и волнующих дня. Восемь страниц дневника посвящены описаниям этой поездки. Хождение по гостям, разговоры с любимой подругой все ночи напролёт, случайные встречи с мальчишками, которые нравились, но не обращали на Наташу внимания, походы в кино, первый бокал вина, первые взрослые танцы в клубе, первая пощёчина наглому мальчишке – всё это уместят четыре незабываемых дня.
В следующий раз ей удастся съездить в Раздольный через три месяца. 
«Была в Раздольном. Только сейчас избавилась от такого настроения, что каждую минуту навёртываются слёзы» И Наташа опять подробно описывает своё пребывание там. Самое трогательное в её описаниях – это взаимоотношения с подругой.
«Наши с Ларисой ночи. Это самое моё дорогое воспоминание о Раздольном, о Ларисе. Стихи… обо мне. Да такие нежные, тёплые, дружеские, милые и красивые. Вот уже не думала, что когда-нибудь, кто-нибудь будет писать обо мне и мне стихи… А ведь это делает мой самый лучший друг – Ларочка … Как это прекрасно, хорошо, что о тебе думает друг, который раньше не очень-то дорожил мной. Но как Лариса всё это переживает! У неё, прямо можно сказать, душа поэта. Неуравновешенная, нежная, скромная. Но чем же я буду отплачивать за её добро? Я думаю, тем, что у меня сейчас в избытке: любовь. Любить, любить. И чтоб любить и дружить всю жизнь, не запачкав, не уронив, не потеряв. А ведь тогда, ночью, я побоялась дать эту клятву. Вдруг я её не выполню? Что она подумала, милая? Но я права, не надо давать эту клятву».
Переписка с Ларисой будет продолжаться много лет. Я не знаю, где сейчас Ларочка Тиссен. Скорее всего, в Германии.
Несмотря на столь горестное переживание переезда из Раздольного, сестра быстро привыкает к новой школе и одноклассникам. О первом дне в красноярской школе она пишет: «Я почему-то совсем не боялась, когда в первый раз шла в школу «новенькой», вышло как-то просто. Много нарисовала…»
Но Новый 1970 год на школьном вечере она встретила невесело. 29.12. 1969: «Сегодня целый день сидела и делала костюм «Химии». Сделала… Пошла на вечер. Было так грустно! И как всегда устала. Переоделась дома и снова пришла. Мой новогодний наряд казался таким жалким по сравнению с другими. И так грустно мне было на вечере.  Я здесь такая жалкая».
Наташу всё больше беспокоит учёба. Январь 1969 года: «Учусь я всё хуже и хуже. Одну тройку исправлю, вторую получу. Уже не думаю, как бы пятёрок больше, а как бы от троек избавиться. А ещё мечтаю в институт поступать. Что обо мне думают все?». 
7.01.1970: «Сейчас был разговор. Говорила вся наша семья. Я сказала, что мне скучно. Если бы я была откровенна, мне кажется, была бы буря. Мне кажется, что со мною все что-то не договаривают. Особенно острые отношения с мамой. Она на меня злая. Платит тем же, что и я ей. Папа считает, что я бессильная зазнайка, считаю себя умной.  Здесь больше половины правда. Да, я сейчас бессильная, пассивная. Но никогда, никогда я не считала себя умной. Я дура, дура, дура. А ведь я и правда зазнайка. Чем-то веет от меня напыщенным. Теперь второе. Почему я злая? Наверное, потому, что у меня ничего не удаётся. Меня ни во что не ставят. Моя пассивность объясняется очень просто: мне лень. Давно, давно пора кончать с этим. Учиться надо хорошо и добросовестно. Убираться тоже. У нас такая грязища стала!
Оттого у меня серенькая жизнь!
Итог. Обязательно составить расписание дня, режим».
В третьей четверти девятого класса Наташа совсем съехала по учёбе, она пишет в отчаянии: «Уроки! Уроки! Уроки! Что со мной! Ведь совсем не стала учиться. Боже! Мне страшно! Что будет?! О, мама! И даже не тянет! Ой, ой, ой!
Гадкая, противная девчонка, безвольная нюня! Сейчас же, паразитка, кончай мазню и садись, садись учи, дура! Надо браться за себя».
И сестра принимает обязательства, оформляя их в виде таблицы:
«Обязательства, принимаемые на IV четверть  9 класса
 
1. По режиму дня – как всю первую четверть
2. Систематически учить, учить уроки
3. И каждый день, ровно в 11 часов, отчитываться за проведённый день в дневнике
4. Иметь отличный внешний вид
5. Быть вежливой
6. Во все дни, кроме субботы, убираться не позже 4-х часов дня
7. Добросовестно учить уроки
(Про уроки – дважды, потому что это очень важно – В. Л.)
Пусть две тройки в этой четверти, в четвёртой – ни одной.
Смотри, Наташка, гадина этакая!
Гори, а не копти белый свет».
Наташин дневник любопытен опытами первого критического самоанализа: «У меня в теле сидят две души. Одна Хорошая, другая Плохая. Но Плохая сильнее, намного сильнее. Она меня развинчивает всю, никогда не вскрывает недостатки и только хвалит, возвышает над другими: ты лучше всех, ты умнее всех. Особенно ей важно, что я умная. Хорошая душа слабенькая, но всё равно сильно тревожит Плохую. Хорошая в сознании бессилия иногда владеет не только мыслями, но и языком, в истерике орёт на Плохую: «Замолчи, дура! Замолчи!» Вот и сейчас Плохая льстиво шепчет: «Ну, вот, видишь, ты всё же лучше других, сумела вскрыть свои недостатки». А Хорошая на неё: «Заткнись! Хорошие [души] и глубже вскрывают, и стараются исправить свои недостатки, а ты вскрыла кое-как и возносишь выше звёзд и луны». Я бессильна». Как интересно! Наташа приблизилась прямо-таки к святоотеческому пониманию жизни души в её мучительной диалектике между грехом и благочестием. Через несколько дней она приписывает к этому: «Прочитала кое-что, и стало тошно. Такая чушь! Даже Плохая [душа] согласилась.  Наверное, брошу вести дневник, если он ничего не выражает».
27.02.1970: «Дальше так жить невозможно». 
Но в итоге Наташа примиряется с дневником, дружески прощаясь с ним. На последней страничке запись: «Всё… Кончила мой самый первый настоящий дневник, в котором чуть-чуть есть моих мыслей. Сегодня 1 апреля 1970 г.»
 
 
 
Мы планировали эту поездку давно, с 2005. Списывались и созванивались с двоюродными сестрами и братьями по всей стране и даже с теми, кто жил в Германии. План был такой: приехать в Кокчетав, встреться, побыть на могиле отца. Мы и задумывали эту поездку как мемориальную. 8 июля 2009 год – годовщина смерти отца, 25 лет, как он ушел из жизни. Потом всем вместе поехать в Аиртав, там лежат все наши бабушки, дедушки. Потом день-два пожить всем вместе на озере Аиртав, в чудесных сосновых борах. Такой слет сестер и братьев. Маршрут следования Томск–Кокчетав выбрали по интернету. Там предлагалось ехать через Новосибирск, Павлодар, Ерментау. Расстояние по трассе 1280 километров.
5 июля к дому Ситожевских на улице Лесной в шесть утра подъехал Володя. 
Наташа после душа не успела досушить волосы.
– Когда поедем, высунешься из машины и досушишь, – пошутила я. 
Свой халатик она второпях бросила на кровать. Когда мы вернулись, всего лишь через четыре дня, а по сути из другой жизни, он так и лежал в их спальне на кровати. Леша долго не решался его трогать. Долгое время он не мог спать в спальне на их общей кровати. 
Выехали из Томска пятого июля рано утром на Володином РАФе. Нас было четверо: Наташа с мужем Алексеем, я и брат Володя. Мы планировали добраться до Кокчетава за сутки, без ночевки.
Последний месяц предвкушали эту поездку. Встречи с родственниками – их у нас там очень много, с подругой. Взяли с собой палатки, спальники, котелки.
Серо-голубые бриджи, спортивная клетчатая сорочка, новые коричневые сандалии – так была одета Наташа в этот день
– На рынке, на Дзержинке купила за 600 рублей, – хвасталась Наташа своими сандалиями
– Хорошие, мне нравятся.
– Хочешь такие купить? Я покажу тебе где.
– Нет, Наташ, спасибо, я еще не доносила свои.  Ничего себе! Дочь покупает босоножки за четыре тысячи, а мать за 600 рублей! – возмутилась я. При мне Анечка договаривалась с отцом о покупке дорогих босоножек.
– Правильно, – улыбнулся Леша. – Так поступает настоящая жена, она должна быть экономной.
Он обнял Наташу за плечи. Лёша часто так делал.
Примерно в то же время из Каменск-Уральска с женой выехал наш двоюродный брат Сергей.
Стояла чудесная, солнечная погода. Беспокоило только предстоящее прохождение таможни на российско-казахстанской границе. Когда мы ездили в Казахстан в 2002 году, нас продержали на таможне более 4 часов, вынудив все-таки заплатить деньги за пересечение границы. В этот раз все получилось удивительно легко. В багажнике лежало несколько упаковок книг «Так было». И когда таможенник строго спросил:  «Что это такое?», я выскочила из машины и, мобилизовав всё свое небогатое обаяние, стала рассказывать ему, что, мол, я писательница, эту книгу написала о своей малой родине, о Казахстане, где мы проживали ранее в Кокчетавской области. Мы едем на родину и везем родственникам эту долгожданную книгу, я с радостью подарю ему книгу и даже с автографом. Этот напор возымел действие. Таможенник быстро пропустил нас.
Мы вздохнули с облегчением.
Остановились пообедать в пригороде Павлодара. Когда направились к придорожному кафе, Наташа взяла Лешу за руку, в последний раз.
В дорогу купили плитку шоколада. Она так и осталась лежать в кармане переднего кресла. Рядом, прицепленные за дужку, висели ее очки.
К вечеру уже достигли казахстанских мелкосопочных степей. Этот последний пейзаж, который видела Наташа, был знаком ей с детства: бескрайние степи с возвышающимися то там, то здесь невысокими сопками. Закат был фантастически красивым: высокое степное небо, загадочные огни под небом на дальних сопках. На горизонте синели облака, как будто там собиралась гроза. Вспыхивали зарницы. Открывающаяся с высоты панорама позволяла ощутить округлость земли, её космический масштаб. На западе разлились багровые полосы заката. И когда они разгорелись и когда стали гаснуть, что-то грозное появилось в окружающем пейзаже. В этот миг меня пронзила тоскливая мысль: стоит ли ради поездки так рисковать, ведь всё что угодно может случиться, не зря ли мы отправились сюда? И тут же: «Да перестань! Миллионы людей туда-сюда ездят, мотаются на автомобилях, мотоциклах, велосипедах, пешком по всему свету, на лодках по океанам плавают. Ещё и детей за собой таскают. И ничего с ними не происходит. Все будет благополучно, это важное путешествие в память об отце, а если цель благая, то нас защитят небесные силы, ничего страшного не произойдет».
В эту ночь было полнолуние. Но прежде чем взошла луна, на степь опустилась непроглядная тьма.
 
«Я мало думала о себе»
 
После окончания школы в 1971 году Наташа уехала поступать в Томский мединститут. Как уже говорилось, она приняла решение стать врачом ещё в детстве и шаг за шагом осуществляла свою мечту. Первый год она не поступила. Осталась в Томске, работала санитаркой в факультетских клиниках и изо всех сил готовилась к вступительным экзаменам. У меня сохранилось девять писем Наташи, из них одно Володе, одно маме. Два из них касается как раз этого периода 
Без конверта и числа. Скорее всего, это осень 1971 года. Я учусь в девятом классе.
«Здравствуй, Веруня.
Работала сегодня с 8 утра до 8 вечера. Завтра опять мне идти на смену, вставать в 7 часов и заводиться на целый день.
Пишешь, что почти уверена, что первый год не поступишь. Не надо сразу так себя настраивать. Если настроишь, что не поступишь, то и не поступишь. Точно такая же история произошла со мной. Другое дело, если ты не выберешь еще себе специальность по душе. Но ты думай, думай. Лучше запоздать с решением, чем ошибиться на всю жизнь. 
Очень рада, что ты хочешь строить коммунизм и быть в самой середке жизни. У меня мысли попроще. Я буду лечить людей, по возможности буду возвращать радость, здоровье, избавлять от страданий. Я окажусь в гуще человеческих страстей. Ведь самые трудные люди – больные. Их надо и ободрить, и вылечить. Иногда сама уверенность в выздоровлении вылечивает, а неуверенность губит. А если разобраться, я тоже буду строить коммунизм. И если буду хорошим врачом, очень много сделаю для людей. 
Моя профессия, будущая и настоящая, благодарная. Благодарность я получаю сразу же и в глаза. Но сколько для этого надо будет трудиться, сколько потратить сил, энергии, сколько выдержки. А сколько будет неудач и ошибок, за которые надо будет жестоко расплачиваться…»
Кстати, сейчас у меня не вызывает иронии признание в желании строить коммунизм. В этом проявлялся своеобразно порыв к высокому служению, самому-самому главному. Хотя в комсомол мне особенно не хотелось, вернее вовсе не хотелось. Вступила, потому что в институт надо было поступать.
В одном из писем, узнав, что я стала комсомолкой, Наташа написала: «Поздравляю тебя с более высокой степенью партийности: теперь ты комсомолка. Мне в таких случаях всегда казалось, что я стану после этого другим человеком. И начинала себя перевоспитывать».
 
Письмо от 22 января 1972 года, Наташа уже полгода в Томске:
 
«…Спрашиваешь, что я тебе могу посоветовать в выборе профессии? Только одно: не торопись! Думай, думай. Все это конечно слова и только. А вот чем я могу помочь тебе существенно, не словом, а делом? Будешь учиться в десятом классе, а я буду учиться на первом курсе мединститута. И ты приедешь ко мне на каникулы. Я покажу тебе мединститут и в белом халате, и в черном, сверху донизу, покажу и санитарскую работу. Не буду стараться все залить розовой краской. Увидишь все, даже анатомку (я, между прочим, была только в анатомическом музее). Подумай, времени у тебя еще целый год. Если захочешь – милости прошу. 
Вера, работают ли в школе Фахат Миниханович и Юрий… вот склероз, забыла, как величать! Ну, ты меня поняла.
Новый год я встречала у дяди Лени. Приехала я к ним часиков в 8 вечера 31-го. Дяди Лени и тети Вали не было. Мы встречали Новый год втроем: Саня, Витя и я. Перед самым Новым годом, минут без 15 двенадцать, Витя самостоятельно изобрел и синтезировал коктейль. Мы налили его в бутылку из-под шампанского и пили. После, уже в 1972 году, пошли на каток. Но был сильный мороз, и мы вскоре вернулись обратно. Спать легли в четыре утра. Проснулись к обеду. Сварили обед, убрались, и тут приехали дядя Леня и тетя Валя. На следующий день вечером я уехала обратно в Томск.
Веруся, напиши, нужно ли тебе трико. Если надо, здесь появилось, я куплю и вышлю тебе.
Что мама пишет насчет какого-то чувства к Кольке? Что за чепуха!
Он мне даже не нравится. Как проходят школьные вечера? Интересно? Скучно? Дружит ли Валя Щепак с Сашей? Передавай мой теплый привет бабушке Щепачке. Что нового дома? Чувствуется ли дома мое полугодичное отсутствие, или вы уже привыкли? Ты не на все мои вопросы отвечаешь. Как дела в школе у тебя, Володи и у Саши? Как здоровье отца, матери? Кого ты часто видишь из нашего класса?
Ну, вот, вроде и все.
До свидания!»
Голоса друзей: Виктор Коротченко
Мои воспоминания о дорогом человеке относятся к годам юности. Мой отец всегда придавал дружбе особое значение. Его друзья были друзьями и всей семьи. Из тех, кто произвел на меня неизгладимое впечатление и оказал огромное воспитательное значение, был Леонид Александрович Попов, его старинный казахстанский друг. Их юношеская дружба была настолько сильна, что не могла не сказаться на детях. Единожды приехав к нам в гости, Леонид Александрович затеял со мной, школьником, долгую переписку. Бывая в Казахстане у родни, отец никогда не забывал навестить семью Поповых. 
Поэтому было совсем неудивительно, когда однажды у нас в доме появилась старшая дочка Поповых – Наталья. Она была чуть старше меня и приехала в Томск поступать в медицинский институт. Этот образ юной, слегка кудрявой жизнерадостной девушки так и остался в памяти, сколько бы лет с тех пор ни прошло.
Еще вспоминается её потрясающее трудолюбие и стремление к чистоте. Приехала в Богашево, вроде бы гостья, а она буквально отнимает у моей мамы тряпку и буквально драит квартиру. Я никогда не видел такого радостного отношения к рутинной работе.
 
Несмотря на то, что Наташа была сильно занята, получала маленькую зарплату санитарки, она умудрялась баловать нас посылочками: посылала подарки всем к праздникам, дням рождения, выполняла мои школьные заказы, если удавалось. И Наташины подарки доставляли необыкновенную радость, мне уж точно.
 
Письмо от 26.02.1972:
 
«Здравствуй, милая Верусенька!
Хотела в посылке отослать тебе письмо, но так торопилась отправить посылку, что даже письмо не написала.
Как отцу рубашка? Не спрашиваю, понравилась ли, а размер, как раз? Ему трудно угодить. Поморщил нос, наверное. Бутылочка коньяка не разбилась? Если и разбилось, то цело ли все остальное (рубашка папе)? Как тебе трико? Думаю, штаны как раз, а вот рубашка мала. Так или не так? Как поделили эмблемы Саня с Вовкой? Кому «Романтик», а кому «Турист»? Как Вовке книга «На солнечной стороне улицы»? На мои вопросы я прошу тебя, ответь. Спрашиваешь, давать или нет мои письма к тебе отцу или матери. На твое усмотрение. Я же тебе пишу. Не давай только те письма, в которых я тебя буду спрашивать, пишет ли Колька: нет? Наверное, передумал.
Кроме вас, я переписываюсь с Ларисой, Люба Шабаева прислала письмо, Валя Рожнова, конечно, со Светой Фридман, вот и все. Да мне и некогда вести обширную переписку. 
Ну, вот, ответила на все твои вопросы и, кажется, не о чем больше писать.
Да! Завтра идем с Любой Мозжериной на концерт во дворец спорта. Выступает дважды Краснознаменный имени Александрова ансамбль песни и пляски Советской Армии. Жаль, завтра воскресенье, а я работаю с 7 часов утра до 8 вечера в раздатке. Попросили… Вчера на курсах была контрольная полугодовая по русскому и контрольная по физике. Жду не дождусь результатов по химии, биологии, литературе, не говоря о физике и русском.
Признаться, я не хочу, чтобы мама приезжала летом. Ее приезд только выбьет меня из колеи. Лучше уж пусть, если приезжает, то во второй половине августа или позже, но ни в коем случае во время подготовки к экзаменам. Знаю, она приедет «поболеть». Вера, лучше это письмо ты родителям не давай. Мама не поймет, обидится.
Да, на курсах учиться довольно легко. Но и здесь свои трудности. На курсы после работы приходишь уставший, не со свежей головой, а иногда даже клюешь носом. Причем дома о тебе заботились и папа, и мама, а здесь только ты один. А для того, чтобы заботиться о себе, нужно время. В общежитии обязательно надо уделить время себе, порядку и чистоте в своем углу, иначе – никакого мало-мальского авторитета (а как жить без хотя бы мало-мальского авторитета?), и в конце дня еле ноги волочишь»
Наташа подробно писала о всех своих делах. Знала, что мы с напряженным вниманием следим за ее жизнью, что скучаем, переживаем за неё, поэтому старалась рассказывать все, что происходит, включая и бытовые мелочи, и денежные дела.
Письмо от 05.03.1972 маме:
«Здравствуй, дорогая мамочка!
Вот, собрала Вам посылку к 8-му Марта. Мама, я прошу тебя и папу не высылать мне денег, пока я сама не попрошу. Мне хватает, я сыта, сама теперь работаю. Вот, посчитай: с декабря месяца у меня деньги никуда не идут. В месяц я получаю 60 рублей. 3 рубля в коммуну, 3 рубля на транспорт, 3 рубля на разные стиральные порошки. И вы мне выслали уже 280 рублей. А я купила себе всего зимнее пальто и осеннее. Излишек денег тянет меня к мотовству.
Мама, обязательно напиши мне, как твое и папино здоровье. Получила контрольную по биологии – четверка. В среду получим по химии. Сейчас мне ужасно некогда. Вчера ночью в клинике делали газету к 8-му Марта. И сегодня в воскресенье до обеда.
Пошли в дом обуви, и купила я себе войлочные сапоги за 11 рублей. Резиновых я не нашла. Скоро начнет таять, а я в валенках. На твои же деньги я купила себе вчера шарф теплый за 25 рублей. Значит, на следующую зиму я полностью одета. Сейчас соберу посылку и пойду на почту. Опять она не придет к сроку. Только вчера получила посылку. Но лучше поздно, чем никогда. Вере я тогда посылала трико 40 размера, а сегодня увидела 42. Ничего, два костюма ей не помешают.
Сегодня же у меня начнется грандиозная стирка и надо идти на дежурство в штаб ДНД в 8 вечера. И помыться в душе надо. Если отложить стирку на завтра, то завтра курсы – понедельник. И задачи по физике, свою контрольную надо решать.
Недавно ходила в кино «Корона Российской империи, Или снова неуловимые». Ничего, понравилось. Смотрела и думала: «Вовку сейчас бы сюда» На следующую кинокартину пойду 13 марта, на мультфильм «Ну, погоди!» - полное собрание. И думаю: «Эх, Вовку бы сейчас повести». Но, наверное, у вас там тоже скоро эти фильмы будут, и Володя посмотрит их без меня.
Ну, вот, вроде и все.
До свидания.
             Всего хорошего!
 
Мы с мамой и папой на весенних каникулах приезжали к Наташе. Я ночевала в огромной комнате общежития для медработников, похожей на казарму. Жили там молодые санитарки, медсестры. Ряды коек, чистота. Свет в углу не выключается даже ночью – девчонки по ночам приходят с дежурства и уходят. В комнате условий для занятий нет. Надо было, действительно, преодолевать весьма неудобные условия жизни, чтобы интенсивно готовиться. В тот наш приезд одна Наташина подружка сказала нам с уверенностью: «Наташа обязательно поступит. Она так готовится, как никто из нас».
А как она работала! Алексей Романович Коротченко вспоминает эпизод из того времени: «Однажды я заехал вечером за ней, чтобы отвезти домой. Гляжу – она моет лестницу. Но не шваброй, как все, а стоя на коленях руками трет до блеска ступени, напевая вполголоса.  Заметив и оценив её трудолюбие и стремление навести идеальную чистоту, профессора-хирурги стали поручать Наташе подготовку инструментов к операции».
В более поздних дневниковых записях Наташа так пишет об этом времени: «Вспоминаю год, когда я работала. Я мало думала о себе. Я целыми днями в клинике, я на подготовительных курсах, после курсов – в библиотеку. Я часто писала домой, послала две или три посылки, вовремя поздравляла. Я покупала себе только самое необходимое. А как ко мне относились больные и врачи! Это незабываемо и, наверное, неповторимо! Тогда я твёрдо держала слово, и меня все уважали. Я ходила редко в кино. Мне было некогда. Я не вела дневник. Мне было некогда. Или вела? Во всяком случае очень мало. Я тогда как бы была пронизана одной целью – мне надо было поступить во что бы то ни стало! И как-то это сочеталось с моим самоотверженным отношением к людям» Это запись от 19.02.1977. Сравнивая себя прежнюю с нынешней, Наташа приходит к выводу, что она за эти пять лет «здорово помельчала». Тогда она мгновенно откликалась на просьбу о помощи, «из кожи лезла, чтобы помочь».
Наташины письма также свидетельствовали: она вся устремлена к одной цели – поступить, поступить. Порой сомневается в успехе, потом решительно отметает сомнения. В последнем перед вступительными экзаменами письме пишет: «Уже сдала документы, попросилась во второй поток. Экзамены с 9 по 18, так что если вдруг и случится такое чудо, что я поступлю, домой все равно не смогу приехать. Числа 28-29 узнаю, какой у меня первый экзамен. Хочу физику. Трудный экзамен самый первый, энергии много надо, а уж потом остальные. Хожу на месячные подготовительные курсы. Я все делаю так, что если я не поступлю, я могу себя обвинять только в умственной отсталости, да и в том, что, наверное, не судьба мне учиться в Томском медицинском». И потом на отдельном листочке, отметая все сомнения, написала: «Это последнее письмо абитуриентки, следующее будет письмо студентки – провалиться мне и прогореть, если все будет не по-моему!»
И вот летом 1972 года начинаются вступительные экзамены в мединститут. О результатах каждого экзамена Наташа телеграфирует. Помню, что Наташины пятерки вызывали у нас не просто радость, а многодневную эйфорию. И вот, наконец, последняя телеграмма: «Я – студентка Томского мединститута!» Началось осуществление мечты.
Это время – год работы и поступление в мединститут – Наташа считала самым результативным, высоким и чистым, когда она всё поставила на цель и добилась её: «Какой я могла быть! Аж завидки берут», – напишет она позже про этот год.
 
«Мой исповедник»
 
О студенческих годах сестры, её устремлениях, буднях, праздниках, путешествиях и дружбах свидетельствуют её дневники, две тетрадки. Первый сохранившийся студенческий дневник начат сестрой 6 января 1976 года (четвёртый курс). Второй – 16 мая 1977 года (пятый и шестой курсы) . Эти тетрадки в чёрном и коричневом переплётах и через тридцать с лишним лет источают резкий, характерный запах низкосортного дерматина.
Мне спокойно и радостно погружаться в её записи, в те молодые годы, когда у нее много-много лет впереди и еще так далеко до трагедии. Я знаю, потом она выйдет замуж за своего любимого Лешу, родит двух сыновей и дочь и, словно в раю, будет жить в прекрасной Тимирязевке, окруженной сосновым бором, со своими родными людьми, заниматься гинекологией, принимать младенцев, строить свою усадьбу. Хорошее слово «усадьба» – место у сада, место, окруженное садом, в саду. А сад всегда отсылает воображение к райским кущам. 
Вместе с дневниками Натальи я снова вернулась в нашу молодость, пережила совместные путешествия и приключения. Я не могла больше здесь с ней встретиться, а там, в том времени, мы болтали с ней под стук колес, любовались закатами, бродили по пещерам. Наташины дневники и описания в них путешествий позволили и мне вновь совершить блаженное странствие в прошлое, пережить ощущение бесшабашной, радостной жизни… Я в своих дневниках не описывала путешествия, потому что живые впечатления были столь полными и яркими, что записи, как мне казалось, только портили бы и ухудшали их. Но со временем память многое не удержала, упустила. И Наташины записи позволили мне воскресить ушедшее, восстановить чудесные, волнующие моменты соприкосновения с прекрасным временем.
Зачетная лихорадка, подготовка к экзаменам, конференциям, цейтнот, панические настроения перед экзаменом, поездки, походы, путешествия, друзья и подруги, размолвки и примирения – все это вылилось на страницы дневника. 
Первый студенческий дневник, как упоминалось, начат 6 января 1976 года накануне сессии: долги по немецкому, защита по предмету «история болезни», денежные долги («Ну, что мне с собой, растяпой, делать?!»), поездка в пещеру Торгашинскую и прохождение маршрута 4а – это на первых страницах дневника.
Второй дневник она начала писать на улице 16 мая 1977 года: «На площади Революции в ясный, теплый и солнечный майский день я сижу с открытой тетрадкой – моим будущим дневником. Здравствуй, мой новый дневничок! Выпало тебе не совсем приятное занятие – быть дневником одной несобранной, ленивой и глупой девушки. Сегодня у меня неудачный день. Хоть и вывернулась на занятиях, но отвечала в общем хуже всех в группе. А когда пришел Лепехин, то он про меня вообще сказал, что я бруцеллез не знаю. Хотела хоть что-то сдать по психиатрии – Татьяна Михайловна только посмеялась надо мной и сказала: «Идите, идите, Наталья Леонидовна, учите!»
У Наташи сложился своеобразный «весенний ритуал»: весной она с дневником садилась на скамеечку на Кировском проспекте или где-нибудь ещё и подводила очередные итоги, писала. «Первый раз, я помню, это было на втором курсе. Села на скамеечку. Все меня уважали тогда… Любила Аваза. Дырявые туфли, перештопанные чулки и мокрые ноги не портили моего настроения. А может, даже наоборот. Тогда, помню, был подъём жизненных сил, тонуса настроения. В общем, мне и сейчас хорошо. Но тогда мне было 19 лет, а сейчас – 22. Тогда у меня было всё впереди – и годы учёбы, и надежды на большую любовь… И громадные спелеопланы.  Мне 22, и я теперь уже, наверное, такая, какою и останусь на всю жизнь. А я не хочу быть такою всю жизнь. Я хочу быть намного лучше – честней, добрей, настойчивей, умней, красивей, чем я сейчас».
И вот тут-то мы подступаем к стержневой теме Наташиных дневников, их нерву. Дневник студенческой поры стал для сестры важнейшим инструментом борьбы за лучшее в себе, она его и называла исповедником: «Мне столько много хочется тебе сказать, мой милый дневничок! Хочется покаяться перед моим исповедником» (!). Самобичевание, самообличение, анализ своих недостатков, промахов, отрицательных черт характера – самая устойчивая линия её дневников.
Её гложет вечная неудовлетворенность собой: «Я чувствую себя гадким утенком в своей группе», «Я совершенно не умею учиться!» «Какая я растяпа! Какая я медлительная! Какая я дура!» Эпитеты и определения, которыми она себя щедро награждает: бестолковая, беспамятная, глупая, несобранная, ленивая, растяпа, дура, мотовка.  Ругает себя за постоянные огромные долги, за неумение тратить и экономить деньги, за неумение сосредотачиваться, за «неумение учиться» Упрекает себя в эгоизме. Это Наташа-то эгоистка!?
«У меня какой-то дурной стиль жизни. Я не могу жить равномерно, планомерно. У меня всё рывками. Я то работаю, как вол, то волыню непростительно». Особенно в дневнике 1976-77 годов Наташа чуть ли не на каждой странице яростно ругает себя за…за всё.
Неутоляемая жажда самосовершенствования, беспощадность по отношению к себе – они удивительны в Наташе.
«Жалкое положение, жалкий вид у меня. Бездарность и серость, растяпа, беспринципный и неинтересный человек. Не клеятся у него и личные дела. Обросла учебными и денежными долгами, больная и неуклюжая от природы, донельзя медлительная – вот мой портрет» И далее Наташа со злой самоиронией пишет: «Переделать я себя уже не переделаю. Зачем такому человеку, как я, вести дневник? Пустая трата времени. Ничего интересного не записываю, только разбрызгиваю собственные слюни по листочкам «дневника».  Типа: ну, Наталья, давай жить! Хорошо жить. Началась весна!!! Ты же любишь весну!!! Как ты можешь так плохо жить весной!!!?  Тьфу, противно!!»
Вообще-то Наташа была прекрасной девушкой. Сессии сдавала за редчайшим исключением на 4 и 5, всегда работала, зарабатывая деньги для спелеопоездок, занималась в кружке по акушерству и гинекологии, чтобы попасть на эту специализацию; много ездила по пещерам, занималась спелеоклубом, фотографией, окружена была друзьями. С моей точки зрения, она очень плодотворно провела студенческие годы: объездила весь Советский Союз, приобрела пожизненных друзей, получила желанную специализацию. Но как же она себя самобичевала! «Мне, наверное, надо бросать институт, надо бежать из медицины, не оглядываясь!» – даже так писала.
Что же ещё, кроме не блестящей учёбы, долгов и прочего она ставит себе в вину? А вот:
«Я стала эгоисткой. Стали увлекать тряпки. Много думаю о себе, обратят ли на меня внимание. Самой сейчас противно писать эти строки.  (А ведь это  такое естественное желание для любой девушки. Наташа костерит себя за то, что хочет себе купить новое платье или кофту, сшить сарафан. Порой примиряется.)  Вообще-то быть опрятно одетой – не порок для врача (ну, если для врача…), это обязательно. И ещё замечаю за собой крайне отрицательное качество: если какая-то трудность – опускаю руки, отступаю. Самая главная причина, что у меня ничего не клеится, я думаю в одном: дура я»… И далее по списку: разгильдяйство, серость и т. д.
«Мне хочется быть опрятной девушкой – но что я делаю для этого? Мне хочется быть интересным человеком – но что я делаю для этого? Мне хочется поднять спелео – но что я делаю для этого?»
Она подняла и держала для себя очень высокую планку, всегда находясь в эпицентре этой яростной до изнеможения борьбы с собой. Дневник был средством самоанализа и самоотчета.
Такое непрерывное обличение себя, с моей точки зрения, носило характер покаяния, исповеди, а дневник являлся ее исповедником, о чём она сама писала. Это дало столь благодатные результаты. Наташа, не будучи верующей, была постоянно в состоянии покаяния и смирения. Поразительно! В центре её духовной жизни была именно эта проблема: преодоление себя, своих «грехов». Кроме того, дневник стал её своеобразным «бумажным психоаналитиком», она часто обращалась к нему как раз в трудные, кризисные моменты, когда ей было грустно, тоскливо. «Поговорив» с ним, испытывала облегчение. 
Тем не менее, у неё шла борьба и с дневником, она много раз хочет его бросить, не видя в нём никакой пользы и ничего интересного, грозится сжечь: «Итак, собираемся в Кашкулак. Я тебя там сожгу, дневник, на костре. Ты так же не нужен и никчёмен, как твоя хозяйка» Тем не менее, дневник продолжал вестись. 
Временами Наташа примиряется с собой, устав от бесконечных попрёков и ругани в свой адрес: «Ну, ладно проклинать себя. Уж, какая есть. Себя любить надо». А порой: «Хватит канючить, хватит плакаться и брызгать слюной. Мне 21 год. Я многое могу. Я совсем молодая. У меня всё впереди».
Обратной стороной этой неустанной борьбы с собой было построение обширных программ и планов по преодолению себя, составление списка обязательств. Планами на будущее и обязательствами исписывались целые страницы.
Учась в институте, Наташа осваивала не гинекологию, хирургию или анатомию. Она с самого начала осваивала профессию врача. Быть хорошим доктором – это как главнейшую цель она всегда ставила перед собой. 
В одном из своих писем из села Подгорного, где они с Ниной Иванниковой проходили медицинскую практику, Наташа с живостью описывает свои первые врачебные опыты. Это письмо примечательно тем, что сестра формулирует в нём свои жизненные цели и приоритеты. Написано письмо 12 июля 1976 года, позади уже четыре курса мединститута. Дышащее энергией письмо настолько интересно, что приведу его целиком. 
Наташа была увлекательной рассказчицей.
«Здравствуй, Верусенька!
Долго ждала от тебя письма, уже стала потихоньку поругиваться. Очень была рада, когда, наконец, вчера получила его. Многое ты угадала, как мы живем. Дни наши насыщены до предела, нет свободных минут. Расскажу все по порядку. 23 июня после проводов Аваза пришли домой часа в три ночи. Еще накануне  решили пойти купаться. Симка пришла со свадьбы и спала (Женька, ее брат, женился). Мы ее подняли. К нашему великому удивлению, она без писка поднялась, и мы пошли. Брезжил рассвет. Над Томью колыхалась легкая дымка. Небо было неописуемой красоты. Мы страшно хотели искупаться голышом. Но ничего не вышло, даже в такое время на берегу было много народу. Вода очень теплая, нежная, ласковая. Мы хлюпались часа полтора. Шли домой, уже было светло, встало солнце, щебетали птицы.
Поспали с Ниной два часа и пошли за билетами на ракету. Я была как вареная курица, сонная, вялая. Поехала отвозить рюкзак, еду обратно – здорово опаздываю. Без двадцати час… без пятнадцати, а я на Южной («Ракета» в час дня). Десять минут ловила такси. Заревела от злости, от досады. Но все-таки за пять минут до отхода «Ракеты» поймала такси. Шофер многозначительно посмотрел на меня: «Придется нарушить правила движения». Мы ехали, как гангстеры, скрывающиеся от погони. Я отдала ему трояк. Вещи мои были у Нинки. Я металась по причалу. Наконец подбегаю: 
– «Ракета»?
– «Ракета».
– До Колпашево?
– До Колпашево.
И я прыгнула на борт уже отходящей «Ракеты». Думала, что Нинка на борту. Сбегала в салон – нету! Выбегаю на корму, а Нинка в отчаянии машет мне гитарой с берега. Я чуть не выпрыгнула за борт! Еду без билета, без вещей, в штанах и стройотрядовской куртке. Познакомилась с тремя калымщиками. Инженеры, закончили ТИАСУР. Потом узнала: у одного такая тяжелая жизнь. Женат. Квартира – конура – натопишь: +30 градусов, проветрить нельзя. Сын в полгода заболел рахитом. У этого инженера был как раз день рождения. Они угостили меня «Черными глазами». Похоже на жуткий анекдот?
На следующий день я добралась до Подгорного. И как была, в черных штанах, кедах, стройотрядовской куртке, двинулась к главному, потом к заместителю, потом в отделение. Договорились. Пошла искать Иванниковых. Перебралась через Чаю на пароме. Паром мне понравился. Потом шла километра три по лугам до Рямого. Какая красота! Шла и радовалась, что мы каждый день будем ходить здесь. Дома у Иванниковых были гости: Нинин родной брат с женой и детьми. Дали они мне платье, босоножки, и я снова пошла в больницу на практику. 
Мне там сразу все понравилось: и больница, и больные, и врачи, и персонал. А после обеда я пошла встречать Нинку. Прождала ее на автостанции часа четыре на солнцепеке. Она, наконец, приехала. Нинка на «Ракету» опоздала. А я винила себя. Думала, что она вышла из «Ракеты», дожидаясь меня, а я пролетела мимо нее.
И началась у нас бурная жизнь. Ко всему прочему, мы устроились с Нинкой на работу медсестрами. Зарабатываем деньги на экспедицию. Я не хотела столько смен, сколько поставили, а поставили 16 смен: 8 дней и 8 ночек. Работаем день, на следующий день – в ночь, два дня дома, плюс каждый день практика до 3-4, а иногда до 5, 6 часов вечера. Нинка работает в терапии, я в хирургии. Мне все очень нравится, я просто влюблена в свою хирургию. Отделение такое чистое, уютное, удобное. Больные, мужики в основном, простые люди, веселые, горластые. Женщины простые и хорошие. Вообще лучше людей я еще не видела, вернее, столько хороших людей вместе.
Дел хватает, не посидишь. И почему-то хочется очень-очень делать все хорошо. Работать и сестрой, и врачом интересно, стоит только подойти к делу с душой. Недавно дежурила в хирургии в день. Привезли женщину, думали аппендицит. В отделении вообще работают три хирурга. Сейчас один, все в отпуске. Бедного Анатолия Семеновича мне даже жалко – высох весь (мне бы хоть немного подсохнуть!). Стали собираться на операцию. Обычно Анатолий Семенович аппендицит делает один с сестрой. Но женщина была тяжелая и стали искать ассистента. Я бы с великой радостью стала ассистировать, но я дежурная сестра по отделению – одна на всю хирургию: я и процедурной, я и в перевязочной, я и на посту. У нас с Ниной смены полностью совпадают (за что я благодарю бога). В терапии было две сестры, и Нину взяли ассистенткой. Как я ей по-доброму завидовала! Разрезали – а там!.. Лопнула нагноившаяся киста яичника – перитонит. Операцию делали четыре часа.
Прошли мы практику по терапии. С сегодняшнего дня на акушерстве. Смотрели аборты. Анатолий Семенович дал немного поскрестись в матке. Прости за подрробность.
Говорят, для счастливой жизни нужно три вещи: внимательный муж, интересная работа и здоровые дети. Одна треть счастья у меня уже есть. Знаешь, Верка, я просто счастлива, что учусь в медицинском, что я буду врачом. Только немного страшно. Слишком все серьезно и ответственно. И хочется быть непременно хорошим врачом. Иначе вообще не стоит быть им. Но для этого нужно старание, настойчивость. Это у меня есть немного. Но вот руки – крюки, да добавил бы бог умишка.
Самая первая и очень важная проблема – внимательный муж. Я остро почувствовала этим летом, что я уже взрослая – мне исполнится 22! С профессией у меня решено. Сейчас мне нравится абсолютно все: и терапия, и хирургия, и акушерство. Я совсем не расстроюсь, если не пройду по конкурсу на акушерство и гинекологию. Но о замужестве я задумываюсь все чаще и со всей серьезностью. Раньше у меня даже следа не было в мыслях. Да! Дала себе слово, что не выйду замуж просто так, чтобы выйти.
Село Подгорное очень нравится. Чем-то напоминает мне Аиртав, мой край. Село большое и очень, очень зеленое. У нас на улицах растет трава-мурава, ходят гуси и овцы. Все это мне очень напоминает детство, Так и кажется, что вот-вот из ворот выйдет старенькая, сгорбленная баба Даша в переднике, с натруженными руками.
На работу и на практику ходу три километра по прекрасным лугам вдоль берега речки Чаи. Солнце, сенные запахи, стрекочут кузнечики. Выходим за час до работы. Загорела я первый раз за пять лет. И снова стала похожа на негритенка, как в Раздольном. Купаемся часто. До умопомрачения паримся в бане. Хотели сделать баню сегодня, но Нинина мама не разрешила: сегодня Петров день – грех. Нинка решила ввести новшество: поддавать пар свежим квасом. Попробуем завтра. О результатах сообщу. 
Кормят нас, как на убой. Выпиваем 2-2,5 литра молока. Знаешь, как хорошо идет с белым хлебом и вареньем, с кислицей, с сахаром и т.д. и т. п. Спим на крыше. Дед Семен сделал настил из досок. Тулупы покрыли белоснежной простыней. Огромные подушки и ватное одеяло сохраняют нас от излишней свежести. Над нами висят березовые веники и дивно, одурманивающе пахнут. Наверное, они дурманят и комаров – не помню, чтобы хоть один паразит нас укусил. В свободный денек выбрались на рыбалку с Ниниными знакомыми на моторной лодке и с бреднем. Взяли рюкзак для рыбы. Уехали на моторке километров за 40 по Чое. Но карась не шел. Полдня мы лазали по лесным озерам по грудь в воде, по бедра в грязи. Исходили с бреднем озерца вдоль и поперек и поймали – курам на смех – десять карасей. Но рыбалкой остались довольны. Ведь главное не рыба, а сам процесс…»
                                                                12.07.76.
 
Голоса друзей: Нина Марченко (Иванникова)
Когда я вспоминаю Наташу, то в памяти возникают светлые и чудесные моменты моей жизни. Во-первых, годы нашего совместного проживания – это лучшие годы нашей молодости: настоящая любовь, а не детская влюбленность, настоящая дружба, студенчество…
Наташа была немного старше меня. Когда я поступила в мединститут, мне было 16 лет, я к ней относилась как к старшей сестре, и она всегда для меня была авторитетом. Но Наталья никогда  не пользовалась этим. С ее стороны я ощущала всегда безоговорочное уважение к моим поступкам и поддержку, как от мамы: что бы я ни сделала, я права. 
Мне очень-очень повезло со встречами с людьми, но лучшей из всех была Наташа. 
Очень близкими друг другу мы были в спелеологических походах. Сразу вспоминаю мою первую экспедицию в пещеру. Это была пещера Миртовская. Я помню, все ребята старались показать мне подземные красоты, поддержать физически и морально. Прямо скажем, у меня был не самый тяжелый рюкзак, в отличие от Наташиного, конечно, не считая парней.  К слову, те парни все были тоже настоящие: был наш любимый Аваз и ребята из политехнического института. Но более всего я ощущала поддержку от Натальи.  
Мне кажется,  на этой фотке, где мы с ней в пещере Миртовской видно излучение от нее доброты.
 
 
По окончании института мы разъехались по разным городам, у каждой появились семьи, мы стали редко общаться.  Но я, например, всегда знала, что могу к Наташе обратиться с любым вопросом. Я знаю, что она была и чудесной мамой и женой.
Наверное, Наташа не была святой, но если у нее и были какие-нибудь пороки, то мне о них неизвестно. Для меня она осталась светлым и безукоризненным человеком.
Каждое утро я молюсь об упокоении ее души, как и о своих родных. К сожаленью, это все, что я могу сейчас для нее сделать.
Светлая, вечная память Наташе.
 
В Наташином дневнике есть история, которая свидетельствует о её удивительной готовности и способности понять друзей, принять их обстоятельства, их выбор, даже если они болезненны и горьки для неё. Эта история связана с Ниной и полностью подтверждает её слова.
На страницах  первого студенческого дневника начинает мелькать имя «Валера Якубовский». Студент-геолог из университета, спелеолог, турист, обаятельный, общительный, красивый парень, он стремительно вошёл в их компанию, где был радушно принят. Они очень много ездили вместе в пещеры. Многим девчонкам, в том числе и Наташе, он нравился. Валерка служил в Германии, где неплохо овладел немецким языком. Он помогал Наташе переводить «тысячи» по так нелюбимому ею немецкому языку. Но никаких особых отношений, кроме очень тёплых, дружеских, у неё с ним не было, хотя, судя по её записям (19.08.1976), она их ожидала. Отмечает, что во время поездки в пещеру Кубинская «Встретились мы с ним обычно, без эмоций, не как я ожидала. Ещё на Бирюсе я заметила, что Ниночка очень неравнодушна к Валере. Сознаюсь, сердце от ревности немного пощипывало.
И вот мы едем на Алтай в Геофизическую <пещеру>. В поезде, ложась спать, Нина мне сказала: «Ой, Наташа, как он мне нравится!» Ещё она говорила несколько раз, что чувствует себя виноватой передо мной. На это я ответила:
– Да ты лучше спроси, кому он не нравится. А относительно чувства вины: брось, Нина, ерунду молоть! 
Геофизическая – памятный выезд. Но главное воспоминание от Геофизической – Валерка. 
И вот тот знаменитый привал на обед. Нинка и Валерка баловались, толкали друг друга в ручей. Потом пошли «доить  корову», взявшись за руки… Вот тут-то я и…  Их долго не было…
Потом вечер разложения в избушке, где Нина и Валера уже как влюблённые». 
Дальше Наташа, забыв про Нину и Валеру и свою ревность, взахлеб описывает прохождение Геофизической, Мраморной пещер, их необычайные красоты. 
«Вышли, постирались. Валерка не торопился, задумавшись, курил. Мы ушли, они остались вдвоём» Без Валерки их проводник завёл группу куда-то не туда, так что ночь они провели под открытым небом, а утром решили вернуться к Геофизической. Их встретил Валерка и привёл к лагерю. «Нина дремала. На лице одни огромные счастливые глаза и зацелованный рот. Не берусь описывать свои чувства. Уж больно они противоречивы. Я боролась с собой. Ревность дралась со здравым смыслом. 
В лесу нас застал дождь.
Нина с Валеркой весь этот день лежали в спальных мешках и целовались. После ужина вышли с Нинкой на улицу:
– Да, был день…Наташка, тебе не кажется, что я схожу с ума?!
И опять извинения…
Мы вышли. Был туман. Как всё-таки Валерка хорошо ориентируется!
Они шли всё время, взявшись за руки. Я была угрюма и даже украдкой смахивала слезу.
Когда мы сели в автобус, мой кризис кончился. Я встала рядом с ними, и Нина нам рассказывала сказки из тысяча и одной ночи… Как они смотрели друг на друга! Сколько было нежности в их движениях! Расцветала любовь на глазах. 
Мне сначала, ещё до Геофизической, думалось, что Нина проверяет свои женские чары. В автобусе мне показалось, что он не любит её… Но нет. Наверное, тут, действительно что-то серьёзное и большое. Дай бог!
День в Томске после приезда, оборванные и грязные, мы ходили по городу, обнявшись. Потом – банкет. Я – служанка и дура. Следующий день разлагались, получила перевод. Дежурство 18-го».
 
Валерка дозвонился мне из Горно-Алтайска, когда мы уже ехали на кладбище хоронить Наташу.
– Что же, что же это!? – горестно спрашивал он.
Ниночка приехала на похороны  из Новокузнецка.
 
О неожиданных эпизодах из жизни Наташи рассказала Ольга Володарская.
Голоса друзей: Ольга Володарская
    Впервые я познакомилась с Наташей в общежитии на Котовского, когда меня подселили в комнату, где жили Наташа, Люда Карабатова (за большие глаза мы звали её «чебурашкой»), Лена Федорова (гимнастка, кмс – из знаменитой Ленинск-Кузнецкой школы гимнастики). Это было в середине зимы 1972 года.
Жили дружно, было нам всем по 17-18 лет, можно сказать, поздний подростковый период. Были бесхитростными, прямолинейными, принимали друг друга такими, какие есть. Наташу мы воспринимали как неформального лидера в комнате и в спелеосекции, в которую она начала ходить. Потом вовлекла туда меня и Люду Карабатову.  
Наташа уже на 2-3 курсе была для меня другом «навсегда» – по душе, по уму, как сестра. Надежная, преданная, понимающая. 
Практически все годы мы жили с Наташей вместе в различных общежитиях – на Котовского, Вершинина, Московском тракте, я чаще жила «зайцем» у Наташи. И никогда она не упрекала меня – спали вместе или я спала на раскладушке. У нас была очень дружная комната. На четырех кроватях мы умудрялись жить по 6-8 девочек. Не помню, чтобы между нами происходили какие-то ссоры, разборки. Хотя все мы были разными. Наташу помню немногословной, серьезной, но с нами, подругами, была веселой и общительной. 
Наташа ревновала меня к моим подругам – Лене Федоровой, Татьяне Б. из Улан-Удэ. Однажды был такой случай: 3 курс, Татьяна приехала в Томск на 3-4 дня ко мне в гости. Мы наметили побывать на лекции (в интересной круглой аудитории), экскурсию по городу и посещение подруг. В тот год мы с Наташей жили отдельно, она на Московском тракте, я на Котовского. Время вечернее, мы с Татьяной зашли к Лене Федоровой, Лена была очень веселым и оригинальным человеком. Пообщались, много смеялись. А Наташа жила через стену, но в другом блоке и слышала наши разговоры и смех, узнала по голосу, что я веселюсь в соседней комнате. Так как время было к вечеру, мы решили не заходить к Наташе (но, видимо, я обещала зайти). И вот Наташа встречает меня в холле общежития, когда мы идем от Лены, и дает мне пощечину со словами: «Насильно мил не будешь!». У меня был ступор…
Но я поняла ее и простила почти сразу – это была ревность к моим подругам. Поговорили мы с Наташей через несколько дней. Я сказала, что все трое - мои подруги и она мне тоже хорошая подруга, и не стоит переживать. 
Много лет спустя, когда мы вместе с Наташей и Лёшей путешествовали по Байкалу, как-то зашёл разговор о профессиях. Я вспоминала свои командировки в районы, куда ездила как педиатр в группе с хирургами, гинекологами, терапевтами для лицензирования медучреждений. У каждой специальности какие-то общие черты: у хирургов - конкретность, резкость, смелость, фанатизм; у терапевтов - умение ладить с пациентами, клинический кругозор, у педиатров - заботливость, ласковость, щепетильность («сюсю-мусю»), а у гинекологов - понемногу от всех врачебных профессий: от хирургов – смелость, быстрота, резкость, от педиатров - заботливость.  Ну, а я тогда Наташе сказала, что она самый интеллигентный и человечный гинеколог, которого я только знала… Да, для меня моя подруга была и остается самым лучшим человеком во всех своих проявлениях.
 
Запись Наташи в дневнике от 29.05.1976: «Кончается четвёртый курс. Какой-то неудачный, взбалмошный и … хороший, и плохой – всё вместе. Я только и знала, что ругала себя. И сейчас буду ругать. Сессия, сессия, боже мой! Ты и радость для некоторых, для меня – беда. Я робко мечтаю, что, может, на будущий год я изменюсь в лучшую сторону. Буду хорошо учиться, везде успевать. Может, меня будут просто любить…» И она сдала эту сессию прекрасно: терапия – пять, лор, хирургия, кожные болезни – четыре. – «Я из комнаты уезжаю первая. Грустно расставаться с девчонками. Мы так здорово жили, дружно. Буду ли я знающим и умным врачом? Будут ли меня любить? Буду ли я счастливой женщиной? За это, Наташенька, надо бороться. Жёстко. В кровавой схватке с самой собой за себя лучшую, чем ты есть».
Не только «кровавые схватки», но и лирические строчки рассыпаны по страницам дневника: «Ну, вот и весна, 1 марта. Люблю весну. Вчера в комнате мы её встретили криком «ура!» и открыли окно, чтобы она зашла к нам»
На одной из последних страниц этого дневника Наташа записывает единственное своё читательское впечатление. Она прочла книгу «Униженные и оскорблённые» Достоевского:
«Они так много думают о человеческих отношениях, так глубоко чувствуют, все так понимают друг друга. А мы, а я – мне некогда задуматься о жизни, поразмыслить, как дальше жить. И я живу, как будто опустошённая, живу просто так, без мыслей, без чувств, без этой глубокой и самозабвенной любви к жизни или к людям, да что там говорить, хотя бы к одному человеку. Хочется какой-нибудь перемены в жизни».
Вятой, нзахой инўднаехал
Квасжит
сиюsp; &nbsдевоѽого леит <еру. Этедини.ь н до Вяетядолиценўдннеме Ѿе вп не захазя тои. Па маташе с:-оженны истрој я ворный, взбустя,ая всниз п Доцкольше жишёл разспал:-да ё слостве этои и ала себ сра
си».бещалѹчалеб сраачинает
Нженой.паsо работычелла чер: «Коншsе из ГорЃду хоро окор оиценѹ, уж е. Созн. Но ни Ѿй с прой, не чары стbsp; &орЇескуѰтсё в Сам (но, веком.< меддрузей угона практиы.  Мназ обсто-йдущий гзн2 криа, уж котерн взбѰрнг, беи кѻ ли1ло нжения.проыла ла ч пошл имомыли 2 Наѽия – оди д-.