Журнал Огни Кузбасса
 

Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ОАО "Кемсоцинбанк"
и издательства «Кузбассвузиздат»
Баннер Единого портала государственных и муниципальных услуг (функций)


Князь-раб (главы из романа)

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 

Содержание материала

Худосочные липы и клены вдоль Невской першпективы тлели слабыми сентябрьскими костерками на фоне деревянных расхлябанных обочин дороги. Однако же сирость растительная в растущем городе не убавила радости возвращения Бухольцу, когда он, вырванный указом сената из наседания гагаринского, прибыл в Петербург.

Куда же первым делом податься? Велено - в сенат. Но Бухольц прямиком направился на полковой двор преображенцев. И угадал в самый нужный час. Шеф полка, один из первых потешных преображенцев, Иван Иванович Бутурлин был там и беседовал в полупустой казарме с офицерами. Завидев Бухольца, обрадованно раскинул руки:

- Ну, братцы! Не тонут, не горят наши. Еще один, будто с того света, вырвался! - и обнял Ивана Дмитриевича, оставив в стороне все армейские обязательности и порядки. Офицеры наперебой поздравляли Бухольца с возвращением, а Бутурлин отыскал глазами адъютанта:

- Вели вина подать!

Бухольц не сомневался в искренности своего командира. Ведь он с генералом Бутурлиным прошел в Финляндии самые решительные бои на речке Пелкуне, у деревни Лапполя да и при мысе Гангут они были в сражении вместе. И это был тот самый закаленный шведским пленом Бутурлин, который в казематах Стокгольма не сломился. Оказавшись в плену у шведов под Нарвой, Бутурлин, Трубецкой, Вейде и три десятка русских купцов в 1703 году замыслили побег, но их раскрыли неожиданно и перевели в непроницаемый статсхауз, где о побеге и думать не приходилось. А когда переговоры об обмене пленными в 1705 году сорвались, генералов и вовсе покрепче запрятали - в замок Диссенборг. И только Полтава, только шведские потери заставили риксдаг быть сговорчивей, и в 1710 году Трубецкого поменяли на генерал-фельдмаршала Реншильда, а Бутурлина на генерала Мейерфельда. Русский резидент в Швеции, оказавшийся там еще до начала войны, князь Андрей Хилков так и помер в плену, не дождавшись размена...

...Сразу же после Гангутского сражения Бухольца отправили в Тобольск. И вот теперь он, три года не ощущавший боевого плеча однополчан, был снова среди них.

Принесли вино, и первая чарка - за здравие государя, вторая - за преображенцев дружно взметнулись над столом. Третья - за Бухольца. И только тогда Бутурлин, подперев подбородок ковшиком ладони, разрешил:

- Давай. Повествуй. Как вышел?

- Да я и сам не верил первые дни, что жив на Ямыше остался, когда достигли с калмыками аккорду. Сравнял кое-как валы - вывел оставшихся людей. На Оми крепость поставил. А как добрался до Тобольска - мне князь Гагарин сует под нос Артикул воинский - я его впервые вижу, но по Артикулу, - твердит Гагарин, - смерть, дескать, тебе через казнь будет. Думаю - там в Ямышеве смерть не достала, а вышел живой - вот она и навстречу... Вскипел я на Гагарина. Как он весь поход обустроил, как подготовил - довел до смерти две трети людей, мне данных, в поход поверстанных. Я такого худого правления, как гагаринское, и назвать для сравнения не могу...

- О Гагарине - потом, - поднял указательный палец Бутурлин. - Ты лучше подробней про Ямыш. Как в кольце калмыцком оказались?

- А что Ямыш. Степь вокруг голимая. Жилье поставил за валом крепостным - дощаники разобрали и поставили. Все бы добром в зиму пошло, да сплоховал один драгун. Не выдержал, вгорячах убил калмыка, тот пытался ружье украсть. Вот они разом и оскалились. Тыщ с пятнадцать пришло - куда из такого окружения вырвешься. Рвались они в крепость - отбили их, но ходу за кольцо никакого до самой весны. К весне я уж был в полной дисперации1 . Мрут люди! Язва моровая по землянкам пошла. И от Гагарина - ни вестей, ни людей! А ведь ему самим Петром Алексеичем дан декрет - быть на Ямыше и все обстояние дела самому подробно изведать...

- О Гагарине - потом, - еще раз поднял палец вдоль виска Бутурлин, не меняя положения.

Офицеры сообразили - Бутурлину и Бухольцу нужен разговор один на один и скорехонько нашли себе заделье, покинули застолье.

- Ну, вот. Теперь можно и про губернатора, - откинулся на спинку стула Бутурлин, скрестив руки на груди.

- Первое, Иван Иванович, - расположился к жгучему предмету своей заботы Бухольц. - Никаких полков в Тобольске, кои должно было мне принять, не оказалось. Я ахнул - как увидел то воинство! Ватага какая-то и некомплект. По всем городам окрестным бросились новиков верстать. Ладно. Наверстали. Мунштровал. Иные и ружье в первый раз в руки взяли. Второе. Крепости, как мне еще в Москве было сказано, тоже не оказалось. Полки, мне данные, надлежало привести в готовую крепость для отдыха. Оттоль и дальше следовать. Нет крепости. Это я узнал в Тобольске. Ладно. Вышли на Ямыш, поставили, валом обнести успели. Люди хворать начали. Нет ни лекарств, ни лекаря. Во всей губернии Гагарин не нашел такового для похода. И самое важное, Иван Иванович! Обманул государя Гагарин!

- В чем обман? - оживился Бутурлин и подвинулся к Бухольцу.

- Мне говорил - до Эркета полтретья месяца пути. И Петру Алексеичу тако ж отписал. А на деле - только до Тары от Тобольска я почти месяц шел, - более пяти сот верст водой. Стал на Ямыше - купцы из Бухар Малых на Тобольск мимо проходили. Я в расспросы - как да сколько дней в пути. Почти от того Эркета шли купчины. И глаза у меня на лоб, и мысли враскосяк. Три месяца шли! Только до Ямыша!

Бухольц потупился и помолчал.

- Не пойму я - какую аферу2 наметил себе Гагарин, затевая тот поход. И как ему государь наш поверил? Ход к горам - безводный. Степь скудная. Да и выйди мы из Ямыша - попередохли бы в степи... - сник подполковник.

Бутурлин молчал. Он понимал - Бухольцу сейчас важно выговориться.

- В такую огромность пустынную, Иван Иванович, две тыщи солдат - капля на сухой песок. Да и контайша не парад наш готов был принимать. Калмык в любой день, в любой час звероват - готов, как говорят казаки, и со спины напасть, и в степи пропасть. Так на какой же сукцесс3 Гагарин уповал? Вышел я из Омской крепости - одна мне радость, что я ее хоть смог поставить. И то - с полудохлым воинством моим! А в Тобольске Гагарин меня принародно, прямо на паперти церковной стал срамить и поносить... - Бухольц живо вспомнил серую хламиду на согбенном теле Меланьи Помраченной, и двух ее сыновей, погибших на Ямыше.

- Афронт, афронт4 , - бормотнул Бутурлин. - Как же князь такое себе прилюдно мог позволить, да с офицером?

- Думал я об этом, - упер взгляд в стол Бухольц. - И вот к чему вышел. В Тобольске рев стоял, когда узнали о ямышевской погибели. Мне потом рассказали. А коль я на Ямыш людей вывел, коли я при той погибели командовал, то на меня Гагарину авантажно5 было все свалить. Чтоб разнеслось по городу - моя вина на Ямыше, а князь гневается и вот-вот меня накажет. На паперти я ему ничего не ответил. После уж - в его кабинете посварились.

- Ну и напрасно, - посожалел Бутурлин.

- Да что ж мне, Иван Иванович, притакивать да поддакивать, мол, виноват я?

- Не то и не иное. Поход в сенате будут разбирать. И всю сумнительную часть экспедиции за золотом - там выявлять будут. Тебе в первую голову надо сесть и отписать - как все вышло. Подробно. С первого дня в Тобольске. Самое важное - готов ли был поход! Сейчас тебе спешить некуда - без Гагарина твое дело разбирать не будут. А я чаю - вызовут его из Тобольска скоро. Пошли разговоры приватные - из Ревизион-коллегии бумаги гагаринские от Долгорукого заберут в комиссию отдельную. Бухольц, обнадеженный своим полковым покровителем, засел за отписку по иртышским своим делам, составил ее в неделю и отнес в сенат. Там какой-то мелкий секретаришко быстро прочел ее, сунул в стол и поднял глаза на Бухольца:

- Как велят - позову.

Протолкавшись до конца года по сенатским коридорам, Бухольц понял - до его экспедиции пока что никому нет дела. А когда грянул царский розыск и пошли аресты в Петербурге, он еще острее почувствовал свою ненужность в столице. И тогда через Бутурлина выпросил у Меншикова письменное разрешение на выезд в Шлиссельбург. Старший брат Бухольца Аврам уже несколько лет комендантствовал там, и уже лет пять они не виделись.

Неспешною ездою по пустынной дороге Бухольц добрался до Шлиссельбурга в два дня. Домашние брата были рады гостю до визга, однако ж главы семейства дома не оказалось.

- Он всяк день с утра в крепости и каждодневно так, - будто бы обиженно и устало махнула рукой жена Аврама, но втайне она была довольна местом службы своего мужа - не на войне, а в крепости. Целее будет...

- Может, послать за ним, - предложил Иван Дмитриевич.

- Что ты, милок. Туда только ему да смотрителям дозволено... Иных на полверсты не подпустят.

- И все ж пусть адъютант шепнет караулу - брат приехал. А пока он сбегает к воротам, я чуток огляжусь. Место мне знакомое когда-то. Ваш Орешек, а по шкоцки - Нотебург, мы с государем на русский зуб давно попробовали. Давно - еще и Петербурга не начиналось. Ну, я пойду. Разомну кости.

По натоптанной дорожке он вышел к острию мыса, угадываемого под пологом снега. Остатки земляного вала, из-за которого русские пушки нацеливались на твердь нотебургской стены, глаз отыскал моментально. Почти натурально ощутил Бухольц ту канонаду, что гремела здесь непрерывно почти две недели и не стихала в иные дни даже и ночью.

Стоял ясный полдень, и с левобережья крепость была видна как на ладони. Серое угрюмство ее стен и угловых башен было смягчено сверкающими отсветами снега. Над крайней к Ладоге башне хорошо просматривался двуглавый орел.

...Бухольц вспомнил, как выглядела крепость в те дни, когда над этой же башней и над внутренней, имевшей шпиль повыше, развевались шведские флаги. Осажденные шведы взметнули их, подавая знак своим, засевшим на устье Невы в Ниеншанце - Нотебург в осаде! К этому времени на том и другом берегах Невы окопалась русская артиллерия, подошли полки из Пскова и Новгорода. Но глядя на заснеженную основу крепости - на остров, вбитый природой, будто клин в горловину Невы, Бухольц более остро, чем в дни осады, вспоминал иное. В морозной дымке над Ладогой воскресали картины того нечеловеческого по усилиям броска, что совершил царь со своим воинством из Архангельска.

Построенные на Беломорье лодки и яхты преображенцы, корабелы и крестьяне окрестные волокли через болотную таежную непроходимость волоком от селения Пюхча аж до Повенца онежского, а это поболе чем полторы сотни верст! И на кой черт мы волокли те яхты? - спросил себя Бухольц. - Ведь в конце концов, когда яхты не смогли на Онеге поймать попутного ветра, их пришлось бросить в Сармаксе... Злой и молчаливый царь пешим строем повел свою гвардию к Ладоге - надо было поспеть соединиться там с батальоном семеновцев и не упустить времени - Нотебург пока что имел небольшой гарнизон. Об этом сообщил поспевший к Нотебургу первым проворный Шереметев. Он торопил - как бы подмога шведам не поспела. Ниеншанц рядом... И те пешие злые версты сейчас вспоминались Бухольцу так явственно, как будто это было вчера.

Иван Дмитриевич не удержался и, выйдя на невский лед, подошел поближе к цитадели. И вблизи рассмотрел свежую каменную кладку в тех местах, где во время осады образовались пробитые русскими ядрами бреши. «Вон та - третья к Ладоге - моя! Туда рвались преображенцы», - отметил про себя Бухольц и тут же увидел, как резко распахнулась тяжелая дверца в широком полотнище главных ворот. Минуя караул, навстречу ему в распахнутой шинели бежал брат.

Они обнялись на невском льду. И две родственных души не сквозь пространство пятилетней безвестности, а теперь уже только сквозь сукно армейского мундира достучались друг до друга.

...В эти мгновенья не было на свете ни петербургской холодной настороженности, ни хруста костей на помостьях для казней в Москве, ни даже Сибири и Иртыша не было, как и не было Шлиссельбурга.

Есть же на белом свете состояние такое - родство! И радость его способна заслонить своей силой весь белый свет.

- Ну, давай, брат! Прими мое доброхотное, родством святое, поздравленье тебя с женой твоей, с чадами твоими и со всем домом! - звонко ударил бокалом о бокал Бухольц младший, когда они семейно расселись за просторным столом. Пока накрывали его, Иван Дмитрич ходил по светелке, трепал по вихрам двух малых племяшей и все говорил, говорил Авраму:

- Вот какой у тебя здесь лад получается. И служба, и семья - все в одной горсти. А меня гонит-метет судьба-планида по всему свету - ни кола ни двора. Жену из Москвы вызвать недосуг, да и закрыта теперь дорога.

- Ладно уж тебе, - успокаивал его брат. - Вот и замела тебя судьба-дорога ко мне увидеться, хоть малую малость побыть вместе. Ты кончай на судьбу горевать. Расскажи лучше - как твой поход сибирский?

- Потом, потом, - отмахивался Иван Дмитриевич.

И только после третьего тоста и опять - за дом! - Бухольц без напоминания заговорил о Сибири.

- Что - поход? Он мне добра не принес. Здесь, в Шлиссельбурге, - я брал крепость. Глянул вот только что - брешь, в которую вел нас капитан Карпов, уже и заделана добротно. Здесь - я брал. А там, в Сибири - меня брали. Калмыки зюнгорские. Здесь мы в двух тысячах на штурм шли. Оборонялось чуть более четырех сот шведов. Там - со мной поболее двух тысяч людей было, а окружило нас, зюнгорцев, тыщ пятнадцать. Тут наша взяла, хоть и лестницы штурмовые коротки оказались. Ох, как же бранился Петр Алексеич, когда увидел - лестницы до зубцов не достают на какие-то вершки-аршины. Как они нас поливали пулями с фланговых башен! Да и полоска-то земли под стенами - не развернуться! И со стены - насквозь под огнем. Кабы не поручик Меншиков со своей пятисотной командой - шишь бы нам, а не Нотебург, - ушел младший Бухольц в воспоминанья.

- Ты, Иван, лучше про Сибирь, про Сибирь давай. Здешнее дело мне известно, - подправил его брат.

- Сибирь - не Сибирь, а дело мое в сенате, - будто многоточие поставил, проговорил врастяжку Иван Дмитриевич. И вскинул голову, и улыбнулся: - Коли сенат присудит мне кару какую, ну, за то, что я калмыкам Ямышев упустил, ты в свою крепость меня возьмешь?

Брат понял - невеселые мысли Иван Дмитриевич прячет за шутку и принял игру:

- А как же! Я тебе самую толстую и крепкую башню выделю. Будешь в ней заключаться - целее целого.

- Так бы хорошо, - отвлеченно как-то и расслабленно сказал младший Бухольц. Пораздумался, глядя в окно, и вдруг спросил брата: - Давно ты в Петербурге бывал?

- Да месяц тому...

- Видел ли, да не мог не видеть - висит на площади пред Троицкой церквой комендант Бахмутских солеварен. На глаголь вздернут. За что его?

- Соль бахмутская мимо казны у него шла.

- А я, коли Ямышев сдал, тоже могу быть обвинен в том, что ямышевская соль пошла тоже мимо казны и контайше достанется. В Бахмуте - лихоимство. А у меня? Все станет понятно, как допросят в сенате губернатора Гагарина. Боюсь, он при силе еще! Послушают его. А сила - уму могила. И меня... рядом с Бахмутским... на глаголь.

- Брось-ка ты, брат, наводить здесь тьму. Бутурлин такого не допустит.

- Бутурлин? Он, как и мы с тобой, тоже из безродных. И Меншиков - тоже. Вспомни. Здесь при штурме - и я в поручиках хожу, и Данилыч - тоже бомбардир-поручик! Он теперь князь, а я?

- Ты сам себе князь. Не зря слово есть - был бы царь в голове. А родовитость?.. Ее еще утвердить бы...

- Ох, мне эта родовитость! - пьянел с досады Иван Дмитриевич. - До чего ж я ненавижу родовитость эту княжескую гагаринскую. Будто она им, эта родовитость, вишь ли, Рюрикович он - Матвей Петрович, будто родовитость седьмую пядь во лбу прибавляет. Так коли она есть у него, то почему мой поход так подготовил и обеспечил? Где она была - седьмая пядь?

- Знаешь ли, Иван, почему они, родовитые, так несвободны, а подчас на удивление в глупую сторону шаг делают?

- Почему?

- Ведь у них именье родовое. Наследное. А государь ноне так повел, что в любую минуту может лишить их того именья. У родовитых добро - страхом огорожено!

Младший Бухольц пьяно помотал головой, но это не означало несогласия:

- Ну ты и замудрил.

Аврам не приставал более с расспросами. Помолчали.

Иван Дмитрич глянул на брата мягко, ласково, открываясь душевной радостью свиданью:

- Ты-то как здесь?

- Мне что? - спокойно и без видимого довольства собой ответил Аврам. - Мне привезут - я караулю. Мне прикажут - я выпущу. Собачья должность - комендант. Не вышло из меня воина.

- А и не надо, чтоб вышло. Хватит и одного на нашу фамилию. Тебе тут покойно. Однако ж вскорости, думаю, будут у тебя хлопотные дни. Пополнением тебя одарят. Ты, чай, знаешь - какие головы в Москве поотсекали. А тем царевичевым дружебникам, каким не отсекли головы, тем на шею железный ожерелок накован.

- Да уж извещен я - покои готовлю.

- Кому?

- Бог знает, - перекрестился Аврам. - Приказано - вот и готовлю.

Иван Дмитриевич прогостил у брата почти неделю. Дни были заняты воспоминаниями детства - светлые дни. О будущем заговаривали мало.

Когда брат уходил в свою службу, младший Бухольц набрасывал на легкий мундир волчью доху и уходил за версту-другую по петербургской дороге. Снег был свеж и нетоптан. Бухольц даже свою ниточку-тропу по омертвелой дороге проложил.

В один из дней, почти уже в сумерках, брел по своей тропке Иван Дмитрич в сторону столицы, не тяготясь безмятежным безлюдьем. Тишина захолустная - даже слышно было, как изморозь на ветвях искрится - пощелкивает легонько, вдруг огласилась нарастающим гиканьем и посвистом.

По дороге неслась в мах четверка верховых:

- Поди стороной! - рявкнул один из них, поравнявшись с Бухольцем, а следующий за ним осадил коня и пропел, вертя над головой нагайкой:- Вали, вали в сторону!

Бухольц и опомниться не успел - его грудью коня стеснили за обочину. Замерев по колено в снегу, он и увидел - следом за передовыми со стороны Петербурга движется целая кавалькада конников. И впереди ее крытый черным возок. На облучке солдат, на запятках - солдат. Взвихрив залежалый снег, кавалькада скрылась за темнеющей куртиной кустарника.

Бухольц скорым шагом вернулся в дом брата.

Вечером после затяжного молчания Иван Дмитрич все же решился:

- Кого с таким решпектом6 доставили? Аврам не стал манежить брата:

- Не положено мне по службе такое разглашать - ты же знаешь. Но тебе скажу, - и он приложил палец к губам: - Евдокию привезли, Лопухину.

На следующий день Иван Дмитриевич засобирался в Петербург. Он понял: розыск в Москве близок к завершению, и царь вот-вот окажется в столице.


Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.