Журнал Огни Кузбасса
 

Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ОАО "Кемсоцинбанк"
и издательства «Кузбассвузиздат»
Баннер Единого портала государственных и муниципальных услуг (функций)


Князь-раб (главы из романа)

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 

Содержание материала

* * *

Рудоискатели задержались еще на день и наколотили камней - коню не вывезти. Степан отобрал из всей добычи те, что поувесистей и разделил на три доли:

- Чтоб всем поровну в заплечье, - сказал он и, понимая, что расстаются они с местом приметным и загадочным, оглянулся на гору. - И все ж свербит, свербит у меня дума под черепом - кто же здесь сысстари побывал? Кто первый руду здесь взял, будто руку Христу за пазуху запустил?

 

Отойдя от горы, сели на гребне увала и оглянулись - место запоминали. И не было иного, более надежного признака, чем сама гора: вчера горевшая в закатном свете тяжким красноватым цветом, будто остывающий металл, когда на его разгоряченной поверхности еще вспыхивает искрами угольная зернь из горна. Так и нынче - горели неистребимо по склонам горы осенние березы на фоне багровеющего осинника. А выше, выше по склону - налитой зеленым цветом сосняк переходил в синеву хвойного оплечья горы.

Путники отходили, отдалялись от горы, а она постепенно обретала нежность небесного цвета, но не сливалась с небом, а возвышалась и возносилась над округой своим властным телом. И не было ни рядом, ни по всей охватной глазу дуге горизонта равного ей возвышения. Гора царила над волнами хвойно-мохнатых увалов и пригорков.


* * *

- Все лето-летичко шастали - хоть бы киргиза аль калмыка какого встретили, - на какой-то день пути будто бы никому, а так - в пространство сказал Комар. На его слова, намолчавшись под завязку, отозвался Костылев:

- Да, Федя. Обратным ходом уж неделю идем. И земли тут сколь! День иди, месяц иди - а она нескончаема и пустынна до того, будто ничейная... Да и придут коли сюда люди - на всех хватит. Ну ни любо ли было бы, когда вместо тщеты - крепости да остроги ставить, - обставиться бы здесь по рекам простым жильем, да пашню взметывать по целику, пахать бы без опаски, за свою спину не опасаясь - а ну как стрела вопьется промеж лопаток. Здесь вольно бы зверовать да рыбачить - живности на всех Господь припас.

- Твоими бы устами да мед пить, - едко выговорил, глядя только перед собой, но не на спутников, Волков. - Нагляделся с детства я по нашим острогам да по форпостам всяких порубежных заварушек и думаю часто про то же, что и ты, Степан. И казаки на здешних реках да и любые люди с ружьем для того только и топчутся, что идет дележка великая всей божьей благодати вот этой, - широко махнул по окоему рукой Михайла. - Идет дележка на твоё-моё. Контайша и все подбрюшники его, какие алман платят ему, все татаришки ему поддавшиеся, мягким сапогом шуршат по этой земле и сапог сам вышептывает: «Моё! Моё!» У татаришки, вишь, и сапог-то ласковый. Острый носок кверху загнут, чтоб землю невзначай не ковырнуть, не поранить. А что так берегут? То, что родным считается. А сядет на конь кочевой мужик - каждое копыто конское под ним вбивает в землю здешнюю, словно колышек межевой: «Мое - не тронь!», «Мое - не тронь!» А ты говоришь - всем хватит.

- Все верно говоришь, да и не было б лиха, коли рассудить да положить рядышком без злобы: и твое, и мое. И для какой надобности тогда межеваться? Ты погляди - сколь пуста огромность здешняя. Какую седьмицу ходим - ни души.

- До поры до времени, - пытался охолонуть щедрость костылевскую Волков.

- Просто энтот конник, что вбивает в расковылье степное «Мое! Мое!», на время в отлучке. Чем земля эта провинна пред Господом, чтоб безлюдно лежать?

Они не могли найти согласья в разговорах и потому возвращались постоянно к этой теме много раз и снова, не находя общего взгляда на возможную жизнь в степи, снова замолкали. Они шли по необитаемой земле, вовсе не думая о том, что их взглядом и поступью здесь расширяется русский предел.


* * *

Держась восходной солнечной стороны, выбрели мужики из редколесья к тонкой речушке и ее долиной шли почти до вечера.

- Вот чудно мне, - оценивал положение путников Комар. - Идем по речке целый день, а как ее названье - не знаем.

- Она вся в тебя - вертится меж пригорков, суетится. Одно слово - Суета.

- Погляжу я - как ты ту речку назовешь, в которую эта впадает, - пообещал Комар.

Они и сами не ожидали - какова она река, предугаданная балагуром. Как будто иное дыхание их наполнило, когда открылась им широкая долина реки с утесистыми зелено-фиолетовыми бортами. А меж скал, петляя плавно и обтекая острова, шурша галечником на перекатах, широко и проворно летела та река, зеленопенно выказывая свой норов.

- Такую вброд не спробуешь,- протянул Волков. - Тут и до смерти завертеть может. Похоже, браты, мы к Чарошу вышли...

- И не надо бродить нам его. На кой ляд? Вспомни - Чарыш в Обь падает с левой руки. Кривощек вроде так говорил... А нам к чему на правый плавиться? Левым пойдем, на левый Обской и выйдем.

Выходя путеводным берегом Чарыша, рудоискатели задержались на ночлег у самого уступа Алтайских гор, где они круто, резко и невидимо ныряют под одеяло степей. Ночевку разбили подле сопки, вострушкой торчавшей над рекой, над равниной. Ниже ее Чарыш тек вольно, не теснясь меж лиловых скал.

Вечереющий воздух тек дымчато над равниной необъятной небесной рекой и в косых лучах заходившего солнца хорошо был виден в отдаленье одинокий курган. Степан указал на него:

- Ждет кого-то. Дождется. И его раскопают.

- А может, нам копнуть? - оживился Комар.

- Да ты хоть знаешь - как надо курганное золото отмаливать?

- Нет. А коли знаешь, так поделись, - подзадорил Волков.

- Надо прежде молитвы, - начал Костылев, - дьявола заклясть. Заклинаем тя, дьявола, Люцифера, тьмы князя града ада геенского и всех с тобою - злых нечистых дьявольских духов живым своим истинным богом Господом Иисусом Христом сыном Божиим и сыном Марииным, альфою и омегою, от сего часа и минуты, да изыди от сего места со всеми своими нечисты духи, невидимо нами рабами божиими на сух лес, на желты пески синяго моря акияна. Аминь! Аминь! Аминь!

- Ну вот со словом божиим и копнем! - обрадовался Федя Комар. - А? Копнем... Завтра? На денек призадержимся. Снег еще не скоро падет... А так че - каку-то зелень да обгарины чьей-то плавки несем...

- Не суетись, Комар. Не пойдем мы копать. Усовестили меня старики наши ишимские, как узнали, что я разрываю могилы на Иртышской степи. Пригрозно сказано было: коли будешь копать - проклянем и от церкви древлеотеческой отлучим. Ладно ли дело? Христианское ли - брать чужое трудом своим не обретенное... Грех великий!..

- Да я бы отмолил потом грех, - не унимался Комар.

- Будет тебе с панталыку меня сбивать. А и не возьмем мы золота здесь - ладана у нас нет, чтоб клад открывать, - Степан помолчал и что-то вспомнив, добавил: - Их, курганов, тут по степи столько, что никакого ладана не хватит.


* * *

Незадолго до Рождества Гагарин вновь оказался в одном застолье с царем. Пир по случаю пожалования в чин действительного тайного советника устроил Петр Толстой. За привоз царевича из чуждого государства, как гласил указ, графу были пожалованы еще и деревеньки, ранее принадлежавшие тем, кто лишился головы за гибельную близость к захлестанному кнутом наследнику. Петр был ровен со всеми вельможами на торжестве у Главы Тайной канцелярии, и все приглашенные чувствовали себя будто бы причастными к ее успехам в розыске, поскольку царедворцы только что присутствовали на казни дьяка Воронова. Все изрядно продрогли и торопливо отогревали нутро чем покрепче, уписывая вслед за чаркой нескоромную снедь. И никто из пирующих не признавался друг другу, что перед глазами у каждого еще жива картина: дьяк Воронов кланяется на четыре стороны, помилованья не просит, но вдруг замирает, вперясь страшным взглядом в стоящего у помоста Меншикова и уже колпак смертный нахлобучен на голову дьяка, а оттуда, из-под мешковины, еще несется стиснутое - «Иуда...»

Меншиков на чествовании Толстого веселился пуще других и Гагарин, поглядывавший в его сторону во все протяжение казни, понимал - что превратило еще вчера хмурого светлейшего в этакого разухабистого весельчака-дебошана... «Да не Толстого он празднует, а себя, свое спасенье и удачу отмечает запьянисто. Теперь он точно уверен, что вместе с головой Воронова отрублены все его банкирские хвосты в Амстердаме и более нет никого, кто знал бы переписку Данилыча со своей креатурой - Соловьевым», - думал про себя Матвей Петрович, улыбаясь при этом и чокаясь то с князем ижорским, то с новоявленным высокочтимым советником Толстым. Благодушие лилось пуще вина. И царь даже в какую-то минуту, будто советуясь, спросил у Гагарина:

- Как думаешь - управится ли в Китае Лоренц Ланг, ежели я пошлю его туда? Не одного, само собой, но с офицерами. Подберу кого...

- Одноконечно, ваше величество, справится, - поддакнул Гагарин царю. - Ведь он уже бывал там. Дело справил. У него там при богдыхане и двор теперь знаком. Ланг мне в Тобольском говорил, что не одних придворных мандаринов узнал в Пекине, а и многих иезувитов. А это, знамо, - не пустое дело, иезувиты у богдыхана в почете.

- Тебе надлежит, князь, с Лангом до малых мелочей подробно составить разговор в Пекине нащет наших караванов.

- Непременно, ваше величество, - кивал Гагарин.

Но Петр так же быстро, как и нашел, потерял интерес к собеседнику. К тому же его отвлекла перебранка Меншикова с Шафировым. Князь светлейший, набычившись вдруг, рычал на вице-канцлера:

- А твои письма подметные, коими ты размахиваешь - из Голландии будто, из Голландии! - не годятся даже в подметки нашим поклепчикам. Эвон, сколь наветов да кляуз Нестеров со своими фискалами насобирал.

- Куда деваться? Идут ко мне всякие эпистолы. Ко мне, отмечу, а не к тебе, каналья ты этакая! - козырнул Шафиров новым словечком. - И то мое дело - знать о чем пишут, что и на кого в них изложено, - вяло отмахивался пышный Шафиров, затянутый в облегающий камзол, так донельзя затянутый, что пуговки агатовые были готовы вот-вот с треском стрельнуть по сторонам, если хозяин их примет внутрь еще хоть одну чарку. Но Меншиков не уступал. У него аж пудра с парика сыпалась тонко:

- Веры твоим пасквилянтам никакой. Зря что ль Петр Алексеич указал запретно - подметное письмо не подымать и не рассматривать.

- Вовсе не мои те пасквилянты. Но то люди из нашего государства выбывшие. Да и все мы люди государевы, - гасил неожиданный меншиковский гнев дипломат.

Петр редко вмешивался в подобные стычки меж своих придворных. Пока зубатятся соперники, столько неожиданно скрываемого можно услышать - узнаешь то, о чем до свары и ведать не ведал. Азарт скандала, даже и до мордобоя доходило меж дворянами именитыми, снимал с них покровы мундирные и натура в азарте представала во всей красе и безобразии. Но на сей раз Петр только удивился - откуда Меншиков знает о подметном послании из Голландии? Ведь оно легло к царю на стол через канцелярию Шафирова. И Петр не дал разгореться неожиданному спору - кой-что лишнее выплескивалось через пьяный край.

А его и в самом деле заинтересовало то письмо, что доставил ему Шафиров, хоть и появилось оно в коллегии иностранных дел запретным путем.

Аноним излагал безбоязненно:...губернаторы радеют только о своих карманах. О купцах особенно ехидно излагал, жалуясь и вопрошая - что делают с русскими торговцами: «Извольте, ваше величество, спросить о том новых всероссийских купцов - Меншикова, сибирского губернатора князя Гагарина да им подобных».

Аноним будто цель себе поставил - напомнить царю, что за время царствования Петра число купцов гостиной сотни сократилось вдвое! Какой тут расцвет коммерции и негоциации? Но еще более уязвительно автор письма упрекал петровский порядок жизни, когда добирался до иноземцев. «Иностранные купцы высылают серебро и золото из России, что запрещено в чужих землях. Вельможи кладут деньги в чужестранные банки - Меншиков, Куракин, комиссар князь Львов...»

Никто сегодня не поздравлял Петра с победой, хотя все за столом знали, что срубленная голова дьяка Воронова - вероятно, последняя казнь в деле царевича. Но Петр будто подводил свою тайную неразъяснимую черту - срублена только голова, но есть еще и корни...

Канун рождественский не был отмечен чем-либо шумным и заметным.

Петр в очередной раз почувствовал колики в почках. Позвали его врача Арескина и тот уговаривал царя оставить все дела в Петербурге и заняться еще раз лечением усталого тела где-нибудь в Бельгии на целебных источниках в Спа.

Царь, укрытый заячьим одеялом, отнекивался и почему-то вспомнил:

- Давно у нас с тобой был разговор, Арескин. Я велел губернаторам по всему государству собирать монстры и присылать к тебе. К примеру - петух о пяти ногах или свинья в два рыла попадется. Ты тогда много шкафов и банок стеклянных для них приготовил - спиртовать монстров. Эх, Арескин! Если б я хотел присылать к тебе все монстры человеческие не по виду телес, а по уродливым нравам, места бы в твоих шкафах было мало. Я мыслил тогда - пусть они, монстры, во всенародной кунсткаморе обретаются - так они людям приметней и наглядней. Да вот время такое подступает, что срам человеческий и стыд Божий пора выставлять напоказ. Музеум монстров этакий пора устраивать...

Привыкший к расправам на Троицкой площади, Петербург на Рождество остался без кровавых зрелищ. Петр как будто ждал чего-то. На Троицкой площади даже никого батогами не обихаживали. На колесо пытошное с железным шипцом посредине падал благостный снежок, равнодушно прикрывая кровь минувших казней.

Но отпраздновав с привычным разгульным шумом Рождество, царь в самом большом зале мазанкового здания Сената заставил своей речью склониться в предчувствии царской бури многие головы.

Царь определился:

- Я презирал все могущие быть в свете рассуждения относительно до строгости моей в наблюдении правды. Вы видели - показал я преступления и сына моего, а равно и злодеяния тех, которые имели в преступлениях его соучастие. Я уповаю - утвердил я главное мое дело, могущее учинить народ российским и сильным, и страшным, а земли мои благополучными... Учиня сие, время уже обуздать предерзость тех, которым я провинции моего государства и моих подданных вверял и которые власть свою во зло употребят, а подданных моих утеснят, себя обогащать дерзая. И понеже мои подданные в настоящей войне принуждены были мне помогать людьми, лошадьми и провиантом, то тем и заслужили у меня наисильнейшее защищение против оных кровопийцев. И сего ради учредил я комиссии, которые должны наистрожайше исследовать поступки тех, коих имена вручены комиссии будут!

...Из здания Сената в тот день Меншиков и Апраксин вышли без шпаг. Вылезли наружу их баснословно дорогие поставки провианта и амуниции в армию.

Гагарин бросился было в сумерках того дня к светлейшему с сочувствиями, но более всего - чтоб пожалобиться, мол, наседают безпричинно на него Дмитриев-Мамонов и его комиссия. Нет ли хода - поослабить натиск. Но Меншиков, будучи в очередной опале, только хмыкнул:

- Ты ж видишь... Одна свирепость кругом. Свету белого не вижу...

Гагарину к той поре доставили из Тобольска карту дороги на Эркет, где были нанесены все прииртышские крепости и далее - к полуденной стороне, все города Малой Бухарии: Хами, Турфан, Кульджа и самый важный город - Эркет.

Матвей Петрович тут же понес ее к Дмитриеву-Мамонову, собираясь доказать ему - путь к золоту не так страшен, как его обрисовал Бухольц.

Давно не видел Гагарин таким оживленным и довольным генерала - допросчика своего. Весело спросил Гагарин:

- Ты нынче, Иван Ильич, аки жених сияешь. Неужто государь разрешил, и с невестой все сладилось?

Дмитриев-Мамонов легко отвел намек на его попытки обвенчаться с царевной-хромоножкой Прасковьей и, не меняя выражения довольства, раскинул руки:

- Да и ты молодец, Матвей Петрович! Прямо козырем ходишь. За тобой и нарочного слать не надо. Сам явился!

- А я тебе дорогу к золоту бухарскому принес, Иван Ильич.

- Да и я не без новостей к тебе, князь. И у меня для тебя дорога определена. И глава комиссии следственной, не отлагая дела, зачитал Гагарину царский указ об увольнении его от должности сибирского губернатора. Гагарин, понурясь и глядя исподлобья на главу комиссии, только и успел вздохнуть, как достигнутый охотником зверь, но Дмитриев-Мамонов на чтении одного указа не остановился. И тут же зачитал бывшему губернатору еще один декрет царский - о содержании Гагарина под караулом.

Дмитриев-Мамонов, глядя поверх понурой головы гагаринской, сделал знак адъютанту, и два сержанта выросли рядом с Гагариным.

- Куда ж ты меня, Иван Ильич, определишь? - трудно выговорил арестованный.

- В крепость, милый, в крепость.

...Иным глазом увидел город Матвей Петрович, когда везли его в обывательском возке от сенатских хоромин до крепости. Город показался ему не таким уж мрачным и прижатым тучами к земле. В ровное серое небо вились беззаботные дымочки на Московской стороне. Над городом простиралась отгудевшая святочная беспечность. Вольно гуляла, ласкаясь к граниту береговому поземочка.

У самых главных ворот крепости, построенных совсем недавно, Матвей Петрович поднял голову и посмотрел на арку. В самом верху ее утверждена была серая от изморози грузная свинцовая фигура апостола Петра, свершающего с небес волхва Симона.

И не успел Гагарин вспомнить - за что свергнут тот волхвун апостолом, как один из сержантов легонько подтолкнул его сзади, и маленькая черная дверь, проклепанная крупными кругляшами наискось и поперек, захлопнулась за ним.

Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.