Журнал Огни Кузбасса
 

Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ОАО "Кемсоцинбанк"
и издательства «Кузбассвузиздат»
Баннер Единого портала государственных и муниципальных услуг (функций)


Князь-раб (главы из романа)

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 

Содержание материала

* * *

Хоть и не на соломе, а на тюфяке тюремном, князь Матвей Петрович тоже отмечал Масленицу. Жену к нему по праздничному случаю пустили, и она потчевала своего родного тюремного затворника любимой домашней снедью.

Уже больше года провел за кованой дверью крепости Гагарин. За это время многое унижение притерпел. Все здесь было.

Наскребли дьяки из комиссии Дмитриева-Мамонова долг по губернии и царю тот долг представили. Недолго разбирался Петр. Пришел к Гагарину в его узилище герольдмейстер с двумя солдатами и объявил бывшему губернатору прочетный царский указ - «Об отнесении на счет губернатора всех произведенных им излишних расходов из казенных сумм». Ох-ти! А отнесено на счет более пяти сот тыщ. И спрашивать не стали - есть ли такая наличность в доме Гагарина. Ввалились в дом и побрали: какую-то долю деньгами, какую-то иконами в дорогих окладах, какую-то серебром и золотом в обломках.

Суд сенатский за это время притерпел Матвей Петрович. По Яркендскому походу. И вышло - легли все расходы по той экспедиции на шею губернатора. Но не траты великие главное. Главнее - объявили виновником провала похода не энтого немчина сухопарого Бугольца, а его, князя!

«Хе-х!» - кривился Гагарин, вспоминая в тюремных стенах тот сенатский суд. Особо нападал на него в заседания воин у царя самый главный - Ваня Бутурлин. Поход, по Бутурлину, мог и успехом завершиться, кабы он, Гагарин, с контайшой любезно да полюбовно договорился. А он, Гагарин, ленив донельзя - сам себе пить не подаст, потому и не съездил на Ямыш, не отвратил осаду, людей в отряде без лекаря оставил, без лекарства в крепости поморил. Ну, морда полковая, Бутурлин! Ну, морда! Забыл, подлец, какие деньги от меня получал, когда в Земском приказе правил. Да за одного Замощикова, чтоб не служить ему, я тебе тыщу рублей всучил! А теперь вот Гагарин во всем провале повинен. Как будто один лекарь мог всю немочь командирскую излечить и по воздусям отряд Бухольцев в Эркет перенесть. «Хе-х!» - исходил неприложимым ни к чему злом Матвей Петрович, меряя короткую камеру шагами в бесчетный раз. «Судьи, мать вашу по самую репицу...»

- Матвей, - вернула его в день нынешний жена.

- Чего? - отозвался князь, дожевывая пористый, весь будто в оспинках золотистых, блин.

- Ты б еще челобитье подал, может, помилует...

- Тебе не ведомо разве - указом запретил он подавать прошенья лично ему.

- Я и не знала, - словно в полусне отозвалась жена.

- Теперь хоть Лизетке на шею письмо привязывай.

- Какой лизетке? Метреске царской?

- Лизетка - то собака его любимая.

- Мопса, что ль?

- Да нет, не мопса, не мопса, а так - вислоухая шмакодявка заморская. Находились хитрецы, когда царь не приимывал прошений и запретил их подачу, - на ошейнике той собаке письма вешать. Уверились - собаку царь увидит и наверняка обласкает - тут-то письмо и увидит...

- Нам, Матвеюшка, еще одна сучка на его подворье помочь может.

- Их у него много. Какая?

- Катерина его. - И как же?

- Да так. Вспомни - сколь раз она Данилыча чуть не с плахи сымала. Ты ж знаешь - ночная кукушка дневную завсегда перекукует.

Гагарин помолчал. Он и сам обдумывал этот шанс. Повиниться. Поплакаться. Вымолить милость. Но одно его останавливало - узнала ли царица, что перстни, заказанные для нее в Китае и приобретенные там, еще в Селенгинске на таможне перехвачены и теперь у Гагарина они, в потаенном месте. Ну, как Гусятников уже проболтался? Но жене Матвей Петрович ответил успокаивающе:

- И то - дело говоришь. Я обдумаю. А вы с Алешкой подумайте - как с деревеньками нашими поступить. Никто щас не скажет - чем дело мое обернется. Надо бы тихо-потихоньку продать деревеньки. Без шума. Не все... Хоть часть... А может, на кого в заклад крестьян наших переписать, а может, крепости20 на какие-то пожитки наши кому-то с бумагою записать. Найди коменданта Тюменского Дурново. Он мне друг старый - ты помнишь...

- Где я его - тюменца твоего теперь возьму. Он уж сколь давно сидел комендантом.

- Где-то в Рязани он... Ни то в Казани...

- Мне туда и послать некого. Некрасовых обоих побрали под замок. Да всех дворовых наших сгребли в застенок. Впору самой кухаркой быть.

- Ты все же поищи Дурново. Тут у меня, в этом змеилище питерском, друзей вовсе нет. И довериться некому.

- Ох, Матвей! Боюсь не увернуться нам. Одни мы в беде остались. Дом московский как незаметно продашь? Да и кто его купит? Из страха не купят. Вон уж на что - Соловьевы! За глазами жили, Осип за границей больше, да и тех залиховали.

- Не откупились, вот и залиховали, - угрюмо буркнул Гагарин.

- Им уже и откупаться нечем. Все их именье - до нитки под арестом, а в казну выплата названа - подумать страшно - семь сот тыщ рублей! Листы на публику под барабан объявили, чтоб всем воровство видно было.

- Обдумаюсь, обмыслю я - про письмо царице. Пусть Алешка выпросит встречу со мной. Ну, хоть чрез Данилыча али чрез Толстого. Вспомни, какой зарок царь наш себе в правило взял - «Повинись, покайся - прощу». Вот статься может и покаяться придется чрез ево сучку.


* * *

В Тобольске меж тем лихаревский розыск выворачивал неожиданную сибирскую изнанку. Майор заметил - множество шведов пленных вовлечено в дела торговые. Один из них, Тироль, оказался даже в Якутске.

Пока Лихарев допрашивал Тироля, а потом знатока драгоценностей Дитмара, посланный майором лейб-гвардии поручик Сверчков с солдатами поспешил в дом, где находилась жена якутского коменданта Ельцина. Она в Тобольске задерживаться не собиралась, но застряла неожиданно. Наступили ей на шлейф иностранного платья ребятки из лихаревской команды.

Вышли к дому, а там уж фискал Фильшин топчется.

- Я один не могу начать расспрос. Надо свидетелей. Вот вы мне и помощники, - обрадовался Фильшин.

- Посмотрим - кто кому помощник, - пренебрежительно буркнул гвардеец, и они гуськом вошли в дом.

Жена Ельцина говорила по-русски сносно, но неохотно. Ей было выгодно разыгрывать непонимание - ведь она иностранка и ей многие вопросы о муже просто непонятны. Но преображенец долго турусы не разводил, оставил разговор о том, что провез муж в Москву, а коротко спросил:

- Дитмар вам сундучок передал?

Жена Ельцина кивнула.

- Где сундучок?

- Амбар под замок.

Пошли смотреть амбар. Но там не сундучок, а сундучище и в нем меха куниц, барсов и соболей, связки горностаевых шкурок. Рядом еще сундучина. Вскрыли. Полон дорогой китайской посуды ценинной.

Поручик Сверчков помотал головой:

- Не то. Дитмар передал сундучок. Но и это все надо опечатать.

Поручик и фискал заперли амбар и приложили свои печати. Когда возвращались в дом, Фильшин спросил у Сверчкова:

- Видел - на чем жена сидела за столом?

- Не удостоил внимания, - отмахнулся поручик.

- Айда - посмотришь.

Допросщики вернулись к иностранке. Она, будто отрешась от глупостей тобольских, с которыми к ней пристают, занималась прической.

- Мадам, я попрошу вас пересесть вон туда - к окошку. Нам стол нужен. Писать будем, - расшаркался в поклоне Сверчков. И не дожидаясь, пока дама сама пересядет, сдернул ее с небольшого сундучка, обитого мехом нерпы.

- Жалко взламывать такой красовитый. Мех попортим. Мадам, ключ, - протянул руку поручик.

Женщина помялась, помялась, но поручик уставился на нее не мигаючи:

- Понятно русское слово - ключ!

И она вынуждена была извлечь ключик из недр своего наряда.

Открыли сундучок. Сверчков перебрал золото и жемчуг, бриллиантовые серьги, кресты с алмазной искрой...

- Так, братцы. Тут много чего. И надолго я здесь могу застрять. Мне дел сегодня - выше макушки. Фильшин. Я оставляю с тобой солдата, еще пришлю сюда таможенного комиссара Копьева и вы сделаете опись. Вписать все до искорки алмазной.

- Пусть солдат здесь покараулит, а мы выйдем на минутку. Слово есть,- Фильшин взял за локоть Сверчкова.

Они вышли на крыльцо, и фискал протянул поручику конверт:

- На окне письмо лежало. Пока вы сундуки в амбаре проверяли, я прочитал. От мужа оно. Ельцин пишет - какой дорогой отправлять меха и моржовый зуб, ну и другое разное. Тебе способней такое письмецо в комиссию Мамонову переслать.

- Хорошее письмецо, - улыбнулся преображенец. - А ты, я смотрю, глазаст. И нерпу не пропустил, и мимо письма не прошел.

- Да и ты не слеп. Но видим - разное. Цели мы разные высматриваем. Тебе - палить да стрелять. Мне - замечать и обличать.

- Ладно, ладно. Ступай. Займись описью.

И они расстались.

Фильшин деловито усадил таможенного комиссара за лист бумаги и скомандовал солдату:

- Подавай. По одной вещи, - и принялся диктовать таможеннику.

- Жемчуг крупный. Перлов десять ниток. Нитка с изумрудами. Золотой колт, а в нем изумруд и яхонт.

И пошло дело по порядку:

- Нитка жемчугу с изумрудом.

- Кисть жемчугу, в ней сто ниток.

- Петельнички с алмазами.

- Серьги алмазные.

- Серьги золотые.

- Серьги... серьги...

- Перстень золотой с алмазом.

- Кольцо золотое с финифтью, с искрами алмазными...

- Образ Иоанна Богослова в золотом окладе...

- Крест в серебре и золоте...

- Образа... шесть штук. Все в золото одеты...

Солдат сделал паузу:

- Далее тряпки разные пошли, - аксамиты с коронами золотыми. Запишем?

- Ты их в сторонку пока отбрось. Посмотрим - что под тряпками, - распорядился фискал.

Солдат перекидал на пол дорогое тряпье и почти со дна сундучка извлек коробку. Была она тяжела не по размеру.

- Знакомые коробочки. Пиши: золото китайское коробошное... Далее что? Ага. Золото в кусках плавленое... Тут, братцы, нам без весов не обойтись. У тебя, Копьев, на таможне весы есть?

- Какая таможня без весов.

- Ну, вот и взвесим, как тут с описью управимся. Подавай. Что там еще? - продолжил фискал.

Свое дело они закончили уже при свечах.

Кузьма Долгин - подьячий из канцелярии генерала Дмитриева-Мамонова сидел в особой комнате Тобольской рентереи и перекладывал коробки с китайским золотом, проверяя в своем списке: от кого сколько взято. У коменданта Карпова - пять коробок. У целовальника Кошкарова - две. Из Иркуцка от коменданта Ракитина - семь. Да от него ж еще шесть кусков плавленого.

«Поболе чем на полпуда потянет», - прикинул Кузьма.

Но его подсчеты прервали. В дверь кто-то крепко постучал. Отворил дверь подьячий - на пороге преображенец Сверчков и фискал Фильшин:

- Ты у нас, Кузьма, тут главный кащей по золоту. Примай - еще принесли, - весело доложил Сверчков, потряхивая листом бумаги и оглядываясь на фискала. Тот внес небольшой, но тяжелый баул.

Долгин раскрыл его и аккуратненько поместил золото на весы.

- Ого! Еще полпуда с фунтами. Откуль?

- От якуцкого коменданта. От Ельцина.

- У самого взяли?

- Как же! Не царское это дело - самому Ельцину в золоте ковыряться. На то подхватники имеются. Тироль в Тобольск приехал.

Пленный швед Георгий Тироль сидел в допросе у майора Лихарева. Иван Михайлович выведывал его судьбу неторопливо:

- Где в плен попал?

- Под Ревелем.

- Это у вас - Ревель. А у нас тот город издавна Колываном называется. Ну, дале што? Чин-то у тебя какой был?

- Поручик.

- Здесь давно? К Ельцину как в слуги попал?

- Когда он на Камчатку отсюда выходил, так и попросил меня с ним пойти.

- Почему тебя выбрал?

- Родственник он мне.

- Как так? Ты - швед. Он - русский.

- Он на моей сестре женат.

- Вон как. Замесили тесто - невеста швецкая, муж русский. Ну, и рассказывай - какое вы там тесто торговое в Якуцке ставили? Что покупал Ельцин у инородцев?

- Что в Сибири купить, кроме меха, - ответил Тироль. - Я такого изобилья соболиного, как в Якуцке, больше нигде по Сибири не встречал. А я до самой Камчатки доходил.

- Только соболей брал Ельцин?

- Нет. Еще у вас тут зуб рыбий - цены ему нет! У нас торговые люди в Швеции за таким зубом в Норвегию ходят. А здесь в Сибири - все свое.

- Так ты привез и соболей от Ельцина, и зуб. Все в Тобольске?

- Нет. Я привез только сундучок Ельцина.

- Но при аресте у тебя никакого сундучка не взято.

- Как велел Ельцин - передал все Дитмару.

- Что в сундучке?

- Вещи коменданта и письмо.

- Посмотрим, посмотрим, - разыграл неведение Лихарев. Да он и не знал еще о том, что нашел Сверчков. Он отпустил Тироля. - Разберемся, а ты посиди пока. А пока что давайте Дитмара ко мне, - оглянулся он на адъютанта.

Дитмар появился на пороге у Лихарева через полчаса. Он уже знал - как вести себя с офицерами, объявившими на всю Сибирь Гагарина плутом.

- Тироль передавал тебе сундучок Ельцина? - глянул Лихарев на мнимого шведа. Майор видел - перед ним обычный еврей-маркитант. Услужливый, готовый всякий час быть полезным начальнику. Но коль служил у шведов, то и выдает себя за шведа. Нагляделся на таких Лихарев, когда полон шведский пошел. Шведы нахватали в свое время, как европейских блох, этих смышленых, расторопных и вороватых интендантов, колошматя войска короля польского. Маркитанты, как вошь кочующая, перескочили с одного тела, освоенного, на другое - свежее. А тут и русское тело пододвинулось.

- Так передавал или нет? - повторил Лихарев.

- Да, господин майор.

- Почему не мне сдал? Всем известно - Ельцин под розыском.

- Когда он проезжал через Тобольск - мы этого не знали, - вильнул Дитмар.

- Где сундучок?

- Жене отдал.

- Распишись. За рукой своей подтверди все, что сказал.

Маркитанта отпустили.

Лихарев в тот же день вел разговор с капитаном Шамординым.

- Как же вы тут без меня Якуцкого коменданта пропустили?

- А так и пропустили. Я на то время в Сургут выехал. А он по первопутку через Тобольск пошел.

- Узнал - какой дорогой?

- Комендант теперешний Траурнихт сказал - разрешил де он Ельцину ехать не через Верхотурье, не по Бабаиновской старой дороге, а через Кунгур и Вятку. Слышал будто бы Ельцин, что по Кунгурской короче.

- Слышал. Да спешил он. А может быть, не просто спешил, но хотел мимо таможни Верхотурской проскочить.


* * *

Шамордин собирался в Петербург. Надо было доставить в следственную комиссию розыскные дела последних месяцев. Накопилось несколько баулов с бумагами. Они были свалены в углу комнаты - каждый под пятью печатями сургучными, а офицеры сидели вдвоем у края огромного стола, на котором ворохом лежали еще не разобранные документы.

Шел разговор под стопочку - на посошок. А коль дорога дальняя, то и посошок не короток.

Лихарев уже ронял на грудь голову и, чуть помолчав, снова выпрямлялся, твердя:

- Нет! Не пойму я эту землю. Не пойму!

Шамордин, малость потрезвее, пытался увести его в сторону от топкого места, в котором увязла мысль майора:

- Что ее понимать. Здесь, ежлив на житье становиться, ей, этой земле только довериться надо. Доверить себя ей. А она до того обильна, она ответит.

- В том-то и закавыка вся, Шамордин. Во! Она - обильна. Но! Господи! Это что за народ здесь такой в Сибири! И что за земля такая терпеливая? Народ - варнак на варнаке, а в деле - вернее людей нету. А офицеры? Я весь Иртыш прошел с полковником Ступиным. Видел бы ты - какое редко удачное место он выбрал для крепости в Усть-Камне! Любо-дорого. Мышь зюнгорская из гор не проскользнет.

Это он, Ступин, а не Гагарин Иртыш крепостями уставил. И все на необходимом месте! И народ в крепостях - только зацепился за землю, ружье в сторону - за сохой тянется. Землю ему под пашню надо взметнуть!

Лихарев обхватил голову руками, роняя ее на колени. Помолчал и взметнулся снова:

- Господи. Народ крепости ставит, землю вздирает, в дебрях по лесам зверует-соболюет, а с его, с народа, будто с кошки таежной, шкуру спускают разные ракитины, ельцины, гагарины...

Голова Лихарева снова пала на грудь, но тут же вскинулась:

- Сдирают, спускают шкуру и спустить догола не могут. А знаешь почему? У них на соболях новая шкурка нарастает! Или я из ума выпал? У меня голова не на месте... Да на такой земле нельзя не стать жадным! Князь Гагарин до того дожадовал - отложенье от государя затаил!

- Какое отложенье? - Шамордин икнул в испуге.

- Ты, Шамордин, здесь со шведом Таббертом говорил? Был с ним в беседе?

- Нет.

- А я беседовал. И не раз. Ты скажи - обилья для самостоянья Сибири хватит? Ну, можно здесь жить - сам себе голова? Хватит ей себя?

- Хватит, - выдохнул и замолк мгновенно Шамордин.

- Можно ей жить отдельно от Москвы?

- Можно.

Два офицера, более года выгребавшие из городов и острогов всю слизь лихоимства и жадности, увидевшие ее, Сибирь, вглубь и вширь, добравшись до кроветворной селезенки греха человеческого, были оглушены сибирским богатством и расточительством. И они вдруг замолкли оба, будто молнией прошитые, прижатые к стульям просверком мысли. Они были оглушены собственным разговором, испуганы его неожиданным смыслом.

Лихарев поднял голову. Встречный взгляд их будто бы придал воздуху дрожание и свет, готовый мгновенно рухнуть в такую тьму, которая окутывает пытаемого на дыбе. Свет дрожал оттого, что не давал ясности: кто первым завтра крикнет: «Слово и дело государево!»

Шамордин опомнился первым:

- Ты, Иван Михайлович, мне своего вопроса не задавал.

- И я от тебя ответа не слышал, - эхом отозвался Лихарев.

Стаканы наполнились само собой.

Молчаливое питье, как обморок, длилось долго.

Лихарев положил руку на плечо Шамордина:

-Я тебе сказал - как швед Табберт о Гагарине считает?

Шамордин тяжело кивнул.

- Не буду я об этом никакого цифирного письма составлять. Но я тебе, как от комиссии Дмитриева-Мамонова, поручаю. Изложи все государю словесно. О гагаринском отложенье...

Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.