Журнал Огни Кузбасса
 

Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ОАО "Кемсоцинбанк"
и издательства «Кузбассвузиздат»
Баннер Единого портала государственных и муниципальных услуг (функций)


Мой друг Генка Лютиков

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 

Содержание материала

Так вот, Генка Лютиков не всегда был такой затворник “книжный червь”, источивший своими глазами гору разнообразной литературы без какой-либо системы и не меньшую гору научно-популярной литературы. (Я у него находил журналы “Техника – молодежи”, “Вокруг-света”, “Наука и жизнь” за пятидесятые годы!)

В приснопамятные советские времена, когда Генка работал в ДУ, для него не чужда была тяга к “общественной деятельности”. Собственно, и статьи, которые он время от времени посылал в редакцию газеты, были актом его “гражданской позиции”, как любил он говорить.

Друзья-товарищи, “трудящиеся”, в период затяжного перекура, просили Генку “трепануть” что-нибудь “насчет политики”. И Генка вдохновенно “трепал”. И хотя в штате ДУ был человек, который проводил регулярно политбеседы, разъясняя постановления партии и правительства, Генку слушали куда с большим интересом, чем его.

Но не понимали. Это непонимание раздражало и Генка медленно дрейфовал от “демолюбия” к демофобии”. И однажды выдавил из себя “признание”: “Нельзя любить наш народ, чтобы не прийти к ненависти к нему. И вообще народ нельзя любить – это не нормально. Нормально – любить отдельного человека… Хотя… Святые и “угодники Божии”, что-то такое знают о всех нас, что любят и “обижающих” их. . Может, требуется время, чтобы возненавидеть народ так сильно, всем сердцем и душой, чтобы полюбить его. Ведь известно, что “от любви до ненависти один шаг…”

За эти политбесседы, по “просьбе трудящихся”, Лютикова не раз вызывали в партком, но так как Генка от рождения не “состоял” и “не привлекался”, то отделывался “нотацией”.

Органы, призванные блюсти интересы идеологии “единственно-верного учения” и интересы государственные, что практически было одно и то же, Генкой не интересовались, видимо, в его суждениях не находили ни чего взрывоопасного, подрывного. Сам же Генка посмеивался: “Дальше Колымы не сошлют, а я там бывал, колымскую трассу в молодости строил. – И заканчивал эту мысль тем, что и “там люди живут и там жить можно”.

Лютиков стал разительно меняться после операций на почках, а было таких ровно три. Но умер он от инсульта, а не от почечной недостаточности, хотя постоянное высокое венозное давление, как говорят – “почечное”, заставляло Лютикова злоупотреблять крепким чаем, “поднимать верхнее давление” к 200 миллиметрам. За свои последние десять лет он изменился больше, чем за всю свою жизнь, и не внешне, а внутренне: стал мягче в суждениях и терпимей к человеческим слабостям.

Последняя операция, как он говорил, “изменила его душу”.

– Как я попал в клинику к знаменитому в области хирургу-урологу, опущу, хотя сама по себе тема очень показательна, очень характеризующая наше время. – Генка обычно так и начинал, “отказываясь” и “опуская”, чтобы на самом деле и “не опустить” и не “отказаться”. Так что я сам в этом рассказе много чего “опускаю”, иначе бы он весь состоял из сплошных Генкиных монологов. Впрочем, я не уверен, что от этого рассказ потерял бы смысл. Яркость красок и особый Лютиковский колорит, придал бы ему своеобразную привлекательность для любителей неспешного чтения. Скорее я не уверен в своей памяти, в своих способностях воспроизводить удивительную стихийную речь Лютикова. Тут ведь, как в театре, хоть пьеса одна и та же, а каждый раз актеры играют её по разному. Это вам не кино, а жизнь. Останови жизнь и всё – фото. Мертвое фото!

– Вечером, в четверг заходит в мою палату ГВ и говорит: “У вас правая почка не рабочая, её нужно удалять. ” – И сует мне под нос бумагу, мол “распишитесь, что вы согласны на удаление почки. ” – И смотрит на меня, как удав на кролика. Словом, все подписал, а вечером меня выбрили, “выскоблили” мои муди, подготовили к операции. Утром ввели наркотики, чтобы не особо боялся, замерили давление – это очень важно! Давление даже ниже моей обычной нормы, почти детское для меня давление 150/100. Через пару часов, уже у голого, на “каталке”, накрытого белой простыней, еще раз замерили – давление то же самое 150/100, и я поехал в операционную. Дорога известна, детали знакомы, последствия дважды испытаны и пережиты.

– Ну что ж, думаю я, живут же люди с одной почкой, значит, судьба такая. В общем вполне нормально воспринял предстоящее, ни мандража, ничего такого, чем удивил медсестру, которая устанавливала на моих руках датчики пульса и давления.

– Ах, ах! Как Вы удивительно спокойны и даже шутите!

Лежу на операционном столе, распятый как Христос, даже раскинутые в стороны руки затекать начали, а сестра ушла за анестезиологом. Дождался, входит мужчина, командует: “Садитесь”. Для меня все ясно: “отключат спинной мозг”, чтобы сигналы боли не дошли до мозга и значит не чувствовались. Процедура известная – вводят анестезию в междисковое пространство и точка. Даже любопытно стало, поскольку раньше испытал два вида наркоза – закисью азота и общий, через вену, а тут новый, новые ощущения, новый жизненный опыт. Интересно.

Вот так – “интересно”! И Лютиков не рисовался, ему и на самом деле было “интересно”! Я что-то буркнул по этому поводу и Генка тут же отреагировал.

– На самом деле, чертовски интересно и к тому же почти безопасно! Пойми, как это много дает для понимания самого себя! Безмерно много! Так вот. Сел. Жду. Вижу, сестра что-то ему шепчет. Тот уходит из операционной и через минуту возвращается с ГВ.

– Я Вам операцию делать не буду. – Заявляет ГВ – У вас очень высокое давление.

– Какое? – Спрашиваю я, как будто это так важно в моих-то обстоятельствах и даже, честно скажу, разочарован был таким неожиданным поворотом дела. Пытался сказать, что мол с утра…, что мерили. . А сестра уже отключает датчики, я встаю с операционного стола и всё продолжаю какую-то нелепую, бессмысленную, состоящую из вопросов и междометий, полемику с доктором.

Через полчаса, уже в палате, ГВ говорит:

– Подлечитесь, сбейте давление, а потом приезжайте на операцию.

Как-то суетливо, быстро отдает мне все документы о выписке, какие-то рецепты на лекарство и вдруг, уже на пороге палаты, уходя, роняет будто не по своей воле:

– Конечно, я бы мог “спустить” кровь и сделать Вам операцию, но лучше приезжайте, когда давление “устаканится”. Так и сказал – “устаканится”.

А операцию я сделал через две недели и почку удалять не нужно было, рабочая почка была. Очередной камень, с ноготь большого пальца из почечной лоханки удалили и жить стало куда как веселей. Так вот, что тогда случилось со мной и с ГВ? Почему давление скакнуло со ста пятидесяти до двухсот двадцати?

Генка замолчал, но я знал, что замолчал он вовсе не потому, что все сказал, он часто во время своих “лекций” вот так, неожиданно замолкает и очень не любит, когда в такие минуты “свободного полета мысли”, его прерывают. Прерывать Генку можно, когда он говорит, но когда вот так молчит, в задумчивости покусывая краешек нижней губы, прерывать нельзя. Генка прислушивается к своему внутреннему голосу, Генка мыслит. Наконец он разлепляет свои уста и произносит: “Бог мне и тому эскулапу какой-то урок дал, знать бы точно какой? Чего-то я в этой жизни недоделал...

– Ну, уж и прямо, “урок”? – Вклинился я со своими комментариями к его рассказу. – Ну и жил бы ты с одной почкой, как сейчас с двумя? Вечно ты знаки и знамения высматриваешь, видишь их там, где обыкновенная случайность.

– Случайность только в голове у дурака, старик. В мире нет ни чего случайного. Даже материалисты утверждают что “случайное есть не познанная закономерность”.

Не берусь судить насколько “лекции” Лютикова были научными, насколько фактически верными, но слушать Генку было одно удовольствие, если к нему привыкнешь. Говорить он умел. Голос был громкий, правда, от отсутствия половины зубов во рту и какого-то природного дефекта особенно сложные слова он плохо выговаривал, запинался на них, но с завидным упорством не отступал.

– Это термин такой – “гносеология”, а сказать – “теория познания”, значит ничего не сказать, потому что…

И Генка начинал развивать мысль, попутно излагая “особенности” иных теорий познания. Имена Кьеркегора, Кроче, Камю, Гуссерля и еще каких-то, мало известных мне и почти неизвестных “светил мысли”, проходили чредой, оставляя в моем сознании, один-единственный вопрос:

– На хрена это Генке нужно знать? Да и на самом ли деле он знает, а не “выпендривается” передо мной?”

Мысль, что Генка на самом деле только “выпендривается”, время от времени появлялась у меня все годы моей дружбы с ним. Я пытался вникнуть в её истоки и к своему удивлению обнаружил, что “исток” лежит на поверхности – Лютиков не был общепризнанным авторитетом и логика, что “умные люди сидят в институтах”, подспудно сидела и во мне. И хотя я соображал, что далеко не всегда социальный статус соответствует уму человека, что-то мешало мне доверяться Генкиной эрудиции. Сам то я не способен был к таким вольным переходам от темы к теме, к широким и всеохватывающим обобщениям. Пожалуй, было бы невыносимо жить и подчиняться законам, если бы не верилось, что написаны они самыми умными и самыми знающими из людей. Аксиома, что жизнь выносит на самые верха людей умных и знающих, сидела во мне прочно и все время скептически улыбалась Генкиным монологам!

Вот и сейчас, когда Генка пытался рассказать мне о теории познания Гуссерля и его “чистых сущностях”, а половину слов он не мог отчетливо выговорить, комкал, пыхтел, сопел и шамкал, как я мог поверить в то, что в словах Лютикова есть-таки смысл? И все-таки меня тянуло к нему, и я терпел эти многочасовые монологи из года в год. Может быть потому, что здесь, у Лютикова, я утолял голод по интеллектуальному общению?

Я не понимал своего скептицизма в отношении Лютикова, но подозрения, что “питаюсь” сомнительными блюдами с его интеллектуального стола, каюсь, были!

Словом, у меня отношение к Генке колебалось от восторженного почтения к откровениями его ума, до откровенного скепсиса, переходящего в тихое, зудящее раздражение. Когда, Генка и вовсе не мог что-то выговорить, то смеялся: “Ничего! Моисей тоже косноязычен был!”

И тут же, словно удивившись только что сказанному, замолчал, а когда вышел из задумчивого состояния, то начал развивать «тему Моисея”.

– Загадка для меня. Отчего Господь не сделал его красноречивым, как брата, Аарона? Почему Он выбирает всегда юродивых и косноязычных? Я так думаю, что есть нечто такое в сознании, что мешает контакту с Богом. А знаешь, что? И сатана отбирает среди особей человеческих таких же “тронутых”! Как и Господь, он не может работать со “здраворассудочными!”

Генка радовался своей “находке”, словно и на самом деле, совершил эпохальное открытие, с далеко идущими последствиями для всего человечества. Он и так и этак, “рассматривал” “здраворассудочность”, словно ребенок подаренную игрушку. А мне вдруг показалось, что и сам Лютиков помимо косноязычия на “иностранные слова” мало чем отличался от Моисея, только у Лютикова не было “своего народа”. Это пришло ко мне так же внезапно и так же мощно, как и сомнения относительно “мудрости” и “прозорливости” лютиковского мышления. Меня как кипятком обварило!

– Я часто думаю, – говорил Лютиков, – откуда приходят мысли и самое главное, почему именно эти мысли приходят, а не какие-то другие?

– Думаешь, вот и приходят, а когда нужно действовать, то некогда думать, – ответил ему я в простоте своей не представляя себе какую ловушку он расставил.

– Хорошо сказано! – Лютиков от удовольствия даже потер руки. – В самую точку попал. Итак, начнем пожалуй “от яиц Леды”, скажем от Фукинида. Вот что он говорил о “действующих” и “размышлящих”: “Кто был слабее мыслью, тот обычно и брал верх, сознавая свою недальновидность и проницательность противников. (…), а потому приступал к делу решительно. А те, кто свысока воображали, что ими все предусмотрено и нет нужды в силе там, где можно действовать умом, сплошь и рядом погибали по своей беспечности. ”

Но Лютиков не был бы Лютиковым, если бы тут же не принялся с увлечением толковать о роли “физической силы” и роли “разума” в истории человечества:

– Мы живем паскудно и будем жить еще паскуднее, хотя всего будет в доме вдосталь, потому что к власти всегда и везде приходят не люди мысли, а люди действия, люди грубой силы. – Подвел итог этому рассуждению Генка, чтобы тут же и поставить под сомнения только что доказанное с таким жаром, и при помощи “мировых авторитетов”. – Но если еще глубже подумать, так ведь мыслящий человек и с места не сдвинется, пока не исчерпает все следствия и последствия своего шага, вправо ли, влево ли, прямо или назад, да еще на сколько шагов, да и возможно нужно сделать шаг вправо, а потом два вперед и полшага налево и только тогда все будет хорошо! Да тут же и усомнится, а на самом ли деле хорошо?”

Последовал продолжительный перерыв. Я сходил на кухню и поставил чайник на плиту, а когда вернулся, у Генки “созрело” продолжение этой темы.

– Старик, дело все в том, что величие духа противоположно величию дела. Понимаешь? Как только апостолы религий становятся политически деятельны или, упаси Боже, узурпируют светскую власть, всё – хана! Религия вырождается и извращается, экономика приходит в упадок. Для экономической жизни нужна не духовность, а деятельность!

Лютиков опять впал в задумчивость, а когда я вернулся с горячим чаем у него уже готова была “первая поправка” к своему тезису.

– Разве что протестанты являются исключением из правила, но они коренным образом изменили сущность христианства и по сути дела свели рай с небес на землю. Опять же и там церковь отделена от власти, так что мой тезис эта “поправка” не меняет, а усиливает.

Конечно, я вступил с ним в полемику, поскольку мне лично хотелось бы жить так, как живут на Западе, а вовсе не так, как живем мы – одним днем. Но я не стану приводить собственные соображения, поскольку я-то еще жив, а его нет и куда важнее вспомнить, что говорил Генка.

– Не помню, у кого прочитал, что “любая деятельность убивает мысль”, – продолжал Лютиков. – Совершенно верное суждение! Однако, ещё в большей степени она убивает веру. Вот почему Ницше выкрикнул: “Бог умер!” Да и как было не кричать об этом, когда западный мир охватила “лихорадка” деятельности? Вначале Декарт, а потом Спиноза, так Богу “крылья подрезали”, что он не только закон причинности нарушить не смел, но и провоцировать человека, как это делал с Авраамом, уже не имел “морального права”! Вначале на Бога накинули узду “мировых законов” физики и химии, а потом надели на горло удавку моральных принципов!

Последовал обычный перерыв в Генкином монологе. Я потянулся за иллюстрированной “Всемирной историей исчезнувших цивилизаций” и успел полюбоваться рекламной картинкой египетских пирамид, до того как Лютиков, заговорил.

– На самом деле вопрос о том, откуда приходят мысли и чувства, – вопрос о свободной воле человека, вопрос о мере его автономности, а значит, о пределе его ответственности. Тот, кто хоть раз задумывался над этими вопросами, не может не заметить, что мысли и чувства приходят к нему вне связи с обстоятельствами. Внезапно падает настроение, человек погружается в состояние депрессии и так ходит, угнетенный, день, два. Ничего в окружающем мире, в его жизни не изменилось и вдруг на человека накатывается эйфория, безудержный и так же ни на чем не основанный оптимизм, как только что был безосновательный пессимизм. И первое и второе побуждают человека к действиям. Настроение принимает материальный облик, воплощается в дела. Конечно, есть люди воли, но много ли их и так ли уж их воля неколебима от внезапных, немотивированных появлений чувств и мыслей? Воля – барьер, порог, если угодно – плотина и потому “сброс накопившейся энергии ” во вне у таких “волевых” людей, куда мощнее и сокрушительней, чем у обычных. Трава, под ураганном ветром не ломается, она стелется даже от слабого ветерка, ломаются несгибаемые. Конечно, это не ответ на вопрос о свободе воли, об ответственности, однако, однако…

Лютиков погрузился в себя, а я пошел на кухню разогревать уже остывший чайник и тоже подумал о своей ответственности в этом мире и как журналист, и как отец семейства, и прочая, прочая… И мне стало тоскливо от осознания того, что вся моя жизнь была плаванием по течению, разве что с небольшим выбором: к какому из двух берегов реки быть ближе, “притормаживать” или “задрав штаны бежать за комсомолом”.

Когда я вернулся из кухни с горячим чаем, то у Генки “созрела” новая мысль.

– Древние греки, как дети, собирали на развалинах бывших цивилизаций блестящие осколки знаний и выкладывали из них причудливые мозаики. Свобода воли, автономии личности, едва ли не центральное место в их картине мироздания…

Лютиков, минут двадцать вводил меня в мир древнегреческих мыслителей, излагал их взгляды и сокрушался, что приходится доверять “переводам переводов” и “комментариям комментариев”.

– Вся трудность, старик заключается не в том, чтобы понять смысл текста, того же Эмпедокла, а в том чтобы проникнуть “по ту сторону текста”. Тут, сам текст выступает, как тибетская мандала, как икона, как центр медитации, а понимание придет или же не придет все от туда же, откуда приходит всё внезапное…

– И опять же непонятно, истинное пришло понимание или ложное, – вклинился я в Генкин монолог, предчувствуя очередной уход его в область размышлений.

– Совершенно верно. Такое знание еще нужно доказать, чтобы оно стало общепризнанной истиной. В том и дело! Ты – знаешь, что оно истинное, но это знание в себе и для себя. Кстати, такое состояние среди мыслящих людей не новость. Немецкий математик Гаусс, как то сказал: “Решение у меня уже есть, но я еще не знаю, как к нему прийти”. Или другой математик, Пойа: “Когда вы убедитесь, что теорема верна, вы начинаете её доказывать”. У Эйншейна, Бора много подтверждений, что чувство истинности приходит прежде, чем что-либо доказано. Но есть области, в которых доказательство невозможно принципиально, области объяснений Poct faktum, анализа “после того”, как событие уже произошло. Это области, где человек является одним из главных действующих факторов. Кстати, ты не читал книгу Джоржа Сороса “Алхимия финансов”?

– Нет.

– Жаль, очень поучительная книга, особенно в первой трети. Так вот, причина, почему ничего нельзя доказать в тех областях, где присутствует человеческий фактор, как раз заключается в спонтанном появлении мыслей и чувств. В том, что человек ведет себя в критических ситуациях, как единое стадо, охваченное не мотивированным чувством… Это и Ортега понимал…

– Ну и как же свобода индивидуальной воли?

– А никак! – Генка рассмеялся и потянулся к остывшему чаю.

– Городил, городил, чтобы сказать – ничто?

– Старик! Вся прелесть не в том, каков результат мышления, вся прелесть в том, как мыслил! Не одну тысячу лет человек разрешал этот вопрос, но он так и остался неразрешенным! Его не разрешат и через тысячу лет и через две, но мыслить не перестанут. Вот смотри. На одних весах случай с еврейским юношей Савлом, ставшим по промыслу Божьему апостолом Павлом. На второй чаше весов десятки тысяч подвижников христианского учения, и итог этого подвижничества подвел Серафим Саровский: “Бывает иногда так, здесь, на земле, и приобщаются, (благ Господа – авт. ), а у Господа остаются неприобщенными”! Пелагий с Августином до хрипоты спорили: делами человек спасается, или же только промыслом Божьем? То есть вопрос стоял так: ответствен ли человек за свои поступки, или же ответственности никакой не несет. Согласиться с последним, означало бы разрушить общественный уклад в самом его цементирующем центре – законодательстве, принять тезис об ответственности, означало бы исключить Бога из жизни людей. Как всегда, приняли компромиссное решение, “сварили” в одной кастрюльке вместе рыбу и мясо; сказали, что спасается и делами и благодатью. Меру дел и меру благодати, оставили на усмотрение Всевышнего и на том примирились.

Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.