Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
ГУК КО "Кузбасский центр искусств"
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал писателей России "Огни КУзбасса" выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ЗАО "Стройсервис",
ОАО "Кемсоцинбанк"

и издательства «Кузбассвузиздат»


Пастораль (повесть)

Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 

Содержание материала

Я купил этот домик после долгих поисков и раздумий, откинув больше десятка вариантов, истратив бездну времени на поездки в пригородных электричках и хождение по дачным комплексам, бестолково разбросанным вокруг многочисленных водоёмов.

Постоянно что-то не нравилось. Чаще этим «что-то» оказывалась цена. Хозяева как назло, попадались жадные и твердолобые, на мои попытки торговаться делали удивлённые глаза и приводили этим меня в состояние тихого бешенства. Хотелось уединения и спокойствия. Я вовсе не собирался весь полуторамесячный отпуск смотреть с балкона на ржавые крыши трамваев и курящийся фабричными трубами горизонт.

К тому же семьёй я пока не обзавёлся и считал, что для одинокого человека нет ничего хуже, чем изнывать в бетонной духовке города, не зная каким способом себя развлечь.

Можно, конечно, сходить куда-нибудь с друзьями, выпить, пофлиртовать с какими-нибудь пустышками в ночном клубе, однако не будешь же каждый день пить и флиртовать, превращая себя неизвестно во что. Да и наскучило всё это: и друзья, и клубы и однообразное утреннее похмелье, от которого на душе тоскливо и мутно.

Хотелось просто маленький домик и чтобы никого, и тишину вокруг, и огонь в камине. Казалось, что может быть проще?

Впрочем, когда прошёл апрель, а за ним половина мая, задача не казалась уже такой простой как в начале весны.

Я исправно покупал газеты с объявлениями и ездил на электричках, убивая свои выходные, и ругался нехорошими словами, каждый раз возвращаясь ни с чем.

Домик, разумеется, можно было и арендовать и таких вариантов попадалось достаточно, но я знал, что сидя у чужого очага, никогда не согреешься вполне, и продолжал упрямо убивать выходные, с тревогой наблюдая за приближением лета.

Увидев этот домик, я сперва не поверил. Цена была очень невысокой, и я ехал на смотрины скорее для того, чтобы убедиться в очередной неудаче, представляя убогую развалюху, какие мне уже пытались всучить, очевидно, принимая меня за безумца, для которого, что сельская уборная, что сиднейский оперный театр – всё едино.

Место, где располагался дачный комплекс, мне как-то сразу пришлось по душе: в небольшой лощине, между пологими холмами, поросшими молодым сосняком. Здесь ощущался тот самый дух уединения и покоя, хотя всего в получасе ходьбы была станция, а за ней солидных размеров посёлок.

Уединённость была как раз тем, что я безуспешно искал вот уже полтора месяца, и мысленно подосадовал, вспомнив подозрительно низкую стоимость. Во время телефонного разговора с владельцем я не обсуждал этот пункт, не желая ставить себя в положение слепого, интересующегося, почём билетик в картинную галерею.

Сумбурное скопление дач огибала старая металлическая ограда, и это тоже понравилось мне. Никакой охраны не было, ворота, очевидно, никогда не закрывались, да и сами прутья ограды кое-где были разогнуты, а то и вовсе выломаны, образуя зияющие лазы, от которых змеились тропинки. Однако сам факт ограды придавал уединению какой-то особенный колорит.

Хозяин ждал у ворот как мы и условились. Мне пришлось пересмотреть представление о нём, сложившееся под воздействием голоса из телефонной трубки. Голос молодил его лет на двадцать, и я не ожидал, что увижу старика. Мои мрачные предчувствия крепли.

Мы поздоровались и пошли узкой улочкой. Повсюду была зелень. Дачи в большинстве своём ещё пустовали. День выдался душный и влажный. Пышные облака толпились над нами, обещая ливень. В духоте витал аромат цветущей черёмухи, который я, признаться, терпеть не мог. Впрочем, я знал: когда наступит отпуск, черёмуха уже отцветёт.

Какой-то жирный разноцветный кот нагловатого вида перешёл нам дорогу. Я подумал, что это не к добру.

Помню, когда старик сказал, что дом уже недалеко, за поворотом, у меня зазвонил телефон. Друг, страдающий после бурной ночи, интересовался как у меня с деньгами. Не без тайного злорадства я сообщил ему, что с деньгами всё в порядке и назвал количество километров, отделяющих меня от его опухшего лица. Он вздохнул и отключился.

Мы свернули в переулок, и я увидел то, за чем приехал.

Участок был весьма небольшой. Никаких надворных построек, кроме уборной, стыдливо выглядывающей из-за смородиновых кустов. Никаких грядок и парников, только цветочные клумбы, окаймлённые белым кирпичом. В отличие от большинства домов этот домик был полностью огорожен, не нависая фасадом над переулком. От калитки к домику вела дорожка, выложенная железобетонной затяжкой. Сбоку домика имелась небольшая крытая шифером пристройка без окон, напоминающая наглухо зашитую досками веранду с крыльцом.

Мы прошли по бетонной дорожке и остановились у двери.

Пока старик возился с ключами, я осматривал сруб: он оказался добротным, без признаков гниения или перекоса. Крыша была трапециевидная и высокая; под ней поблёскивало большое прямоугольное окно. Я понял, что наверху должна быть комната. Из черепицы торчала металлическая труба, значит имелся какой-то очаг. Всё это обнадёживало.

Старик повернул ключ и пригласил меня в дом. В пристройке, о которой старик сказал «это сени» не было ничего, кроме веника и совка, лежащих в старом жестяном ведре. Мы разулись и старик, включив свет, отворил вторую дверь.

За ней оказалась единственная довольно приличного размера комната, застеленная старым паласом. На переулок выходили два окна, закрытые ставнями. Мебели не было никакой.

У стены, примыкающей к переулочной, я увидел скромный выложенный из кирпича камин. Только боязнь как бы старик не накинул цену, подавила во мне положительные эмоции.

Стены и потолок были обшиты сосной, пол не скрипел и не прогибался, настроение моё неутомимо поднималось. Я уже ясно видел себя, сидящего в кресле у камина с книгой на коленях. Рядом с креслом столик, на столике стаканчик вина ,и сигарета дымится в пепельнице, а за окном цикады и прочая чепуха.

На второй этаж вела почти отвесная лестница, за которой я с удивлением обнаружил ещё одну дверь. Там оказалась совсем маленькая комнатка, немногим превосходящая сени по ширине. На полу лежал паркетной окраски линолеум. Под потолком напротив двери виднелся узкий вентилляционный проём, забранный мелкой металлической сеткой. Комнатка служила старику кухней. Здесь стоял крохотный не доходящий мне даже до пояса холодильник и столик с маленькой электрической плиткой на нём. Над столиком были сооружены полки для посуды и припасов. И полки, и плитка, и даже холодильник шли с домиком в комплекте, как икра идёт в комплекте с селёдкой в магазине.

Наверх я полез один: старик уже не годился для таких упражнений. За большим окном, которое я приметил с улицы как выяснилось была не комната, а какое-то подобие лоджии. Проем, через который я поднялся, был огорожен деревянными перилами. Помимо окна здесь были две двери: в кладовку и в спальню. Кладовка оказалась весьма солидного размера помещением с полками по периметру, но меня интересовала мало: я вовсе не намеривался коллекционировать всякую рухлядь. Зато спальня была, что называется, на загляденье: уютная комната, как и все здесь обшитая сосной. Левая стена была слегка скошена, как в мансарде. Я подумал, что здесь слышен дождь, стучащий по крыше.

Старый с проплешинами ковер. Кровать с пружинной сеткой и матрацем, должно быть, ровесница старика, тумбочка с настольной лампой, небольшое окно, на которое я не обратил внимания с улицы.

Я вдруг испугался, что все это может ускользнуть : кто-то предложит большую цену, или старик передумает в последний момент. У меня возникло ощущение, что каждая дощечка здесь видима мною много раз, что это мечта, обросшая плотью, это мое, это для меня отныне и навсегда.

На вопросительный взгляд старика, ожидающего внизу, я ответил утвердительно. И вскоре домик стал безраздельно моим.

В отпуск я пошел в середине июня и в первый же день в компании нескольких развеселых друзей, у одного из которых имелся небольшой крытый тентом грузовичок организовал переезд в свою летнюю резиденцию с последующим запоминающимся новосельем. Покупка дачи произвела на друзей сильное впечатление. Меня они называли не иначе как «помещик» и «удельный князь», в один голос требовали праздника и я ,как не пытался, не сумел выдумать отговорку. Все эти праздники стояли поперек горла, хотелось побыстрее погрузится в загородное спокойствие и тишь, но если бы я принялся всё это объяснять, меня вероятно обвинили бы в скупости и презрении к дружбе. К тому же, так или иначе, а одному мне с переездом было не справиться.

Впрочем, из двух десятков мечтающих мне помочь, выбраться смогли только четверо.

Вещей было немного: телевизор с магнитофоном, доисторическая тумбочка, столик, немного книг и разная мелочь вроде посуды, кипятильника и старого шерстяного одеяла. От дальних родственников я вывез старый диван и кресло, чуть было не попавшие на свалку, но вовремя спасенные.

Кроме всего этого я взял с собой еще одну нужную вещь, о которой друзьям сообщать не стал, рассудив, что это вовсе не обязательно. Знал о ней только водитель. Я упаковал ее в чехол и спрятал в кабине за сиденьем. Эта была новая охотничья одностволка. Разрешение я получил довольно легко прошлым летом, благодаря кое-каким полезным знакомствам, хотя к охоте имел отношение не больше, чем негр к зимней олимпиаде. Я еще ни разу не стрелял из этого ружья и поводов пострелять не искал.

Собрав нехитрые пожитки, мы уселись в фургон и тронулись в путь: я в кабине с водителем, остальные в кузове на диване.

На окраине мы остановились у большого магазина, и я дал друзьям денег, купить чего-нибудь для праздничного стола, завещав тратить эти деньги с умом.

Этот завет они поняли по-своему. Звон стекла, сопровождающий их выход из магазина, привел меня в ужас. Я понял, что люди решили отдохнуть на совесть и что огонь в камине сегодня разводить не стоит.

Погрузив угощения в кузов, удалая троица чинно расселась на мебели моих дальних родственников и с хитрым блеском в глазах разрешила продолжить движение.

С того дня, как я познакомился с жирным разноцветным котом прошел месяц: дачный комплекс ожил и закурился дымами пиршественных костров. Голопузые дачники глазели на фургон из-за невысоких заборов. Переулки были столь узки, что машина ползла по ним, точно кит по реке, шурша ветками фруктовых деревьев, нависающими над дорогой.

На моем участке часть забора снималась, открывая заезд. Я выпрыгнул из кабины, чтобы сообщить пассажирам о прибытии на конечную станцию и обнаружил, что эти гады уже пьяны. Они сидели, хрустели маринованными огурчиками и хлестали водку из горлышка, передавая бутылку по кругу. Судя по всему, желания носить мебель в дом у них не имелось. Они ворчали и не хотели выходить. Я подумал, что неплохо было бы достать ружье и кого-нибудь пристрелить: лучше всех троих. Но какие-то остатки совести, по-видимому, еще жили в этих заблудших душах: они оторвались от вожделенного сосуда и хмуро полезли из кузова. Мы убрали секцию ограды , и фургон после филигранных маневров сумел таки втиснуться на участок, заехав задним колесом на цветочную клумбу.

С вещами мы управились быстро. Повозиться пришлось только с диваном. Заносить его пришлось в вертикальном положении, поворачивая то так, то этак. Если бы диван имел уши, он услышал бы немало интересного о своей персоне.

Когда подлеца наконец втащили в комнату возник вопрос куда его ставить.

Я хотел чтобы он стоял у стены напротив окон, но мешала лестница. В итоге мы поставили его прямо посреди комнаты, придвинув левым боком к стене, за которой были сени, решив, что на первое время сойдет и так.

Одностволку удалось пронести с огромным трудом, постоянно кто-то крутился рядом. Не придумав ничего оригинальнее, я поставил ее за холодильник.

После этого достал связку ключей, переданную мне стариком и, сняв со ставней большие замки, впустил в комнату солнечный свет.

Друзья, тем временем огляделись, сходили на второй этаж, оценили кладовку и кухню и, не в силах сдержать эмоции, обозвали меня «герцогом».

Впрочем, я и сам ощущал себя владельцем родового замка, любовно поглаживая сосновые стены.

Гости освоились на удивление быстро. Я еще наслаждался своими собственническими чувствами, а они уже во всю орудовали на улице: соорудили мангал из кирпичей, натаскали дров из поленницы на соседнем участке. На вопрос, как я объясню соседям эту контрибуцию, они рассмеялись нехорошим смехом и посоветовали не зацикливаться на пустяках.

Их преступная деятельность сопровождалась периодическими возлияниями, причём мой друг-водитель, покинув штурвал, принялся активно навёрстывать упущенное, противно причмокивая и блаженно улыбаясь.

Я, наконец осознал, что до завтрашнего вечера уединение мне не угрожает и, в сердцах плюнув, взялся за бутылку, дабы не выглядеть иконой, висящей посреди кабака.

Погода в этот праздничный день не баловала. Было тепло, но резкий ветер метался над землёй, слепо и внезапно меняя направление.

Пыль то и дело забивала глаза, а от дыма костра, казалось и вовсе нет спасения. К тому же над горизонтом громоздилось лиловое марево: там, вероятно, поливало как из ведра. и не было гарантии, что нас минует сия чаша.

Впрочем, довольно скоро меня перестали беспокоить и пыль, и дым, и всё остальное. На смену сварливому настрою пришли бурный восторг и понимание, что призыв тратить деньги с умом друзья поняли правильно. Я был счастлив, что у меня такие понятливые друзья, и в доказательство этого счастья лично возглавил очередной поход к соседской поленнице.

Мы пили, курили, жарили шашлыки и оглашали окрестности анекдотами – настолько похабными, что даже ветер устыдился, слегка умерив свой пыл. При этом мы жизнерадостно смеялись, если можно назвать смехом звуки, издаваемые оравой пьяных идиотов.

Шашлыки, пропитавшиеся сладостью краденных дров, получились отменные. Мы грызли сочное мясо, громко чавкая и обжигая губы, после чего – сытые и разомлевшие – переместились под крышу, где под злобные вопли магнитофона пили за «герцога» и играли в подкидного дурака, причём водитель, которому принадлежала колода, с завидным постоянством выходил победителем.

Часов в семь, когда солнце стояло ещё высоко, ветер стих совершенно, сделалось по вечернему уютно. Наши организмы, закалённые в клоаке ночных клубов, продолжали мужественно сдерживать атаки алкоголя, но с каждой новой атакой делать это становилось всё сложнее. Я чувствовал, как сознание начинает балансировать на краю чёрной глубокой ямы. Наплывы буйной весёлости чередовались с моментами, когда мы сидели с осоловевшими взглядами и отвисшими губами, пытаясь поймать утерянную нить карточной игры.

Друг-водитель, пребывающий в эйфории от своих бесчисленных побед, ни с того ни с сего поскучнел. Он тупо смотрел в свои карты, то и дело ронял их на пол, пытался побить козырного туза, а наши объяснения, что так делать нельзя выслушал с видом папуаса, познающего таинства высшей математики. Так ничего и не поняв, он вдруг побледнел, выпучил глаза и, зажав рот ладонью, склонился над паласом. К счастью мы вовремя осознали опасность и, схватив шулера в охапку, успели дотащить до крыльца, где он благополучно избавился от ощущения сытости.

Я был самым свежим из всей компании: чувство хозяйской ответственности за дом и участок в некоторой степени сдерживало порочные инстинкты и, наполняя свой стакан, я несколько раз грешным делом поскромничал. После драмы, разыгравшейся на крыльце, мне стало ясно, что надо вносить какие-то изменения в праздничную программу, иначе быть беде.

На моё предложение немного проветриться и осмотреть окрестности друзья отреагировали вяло: их опорно-двигательный аппарат пребывал в довольно плачевном состоянии, и они не понимали какой смысл можно обрести, расхаживая между домами на полусогнутых ногах.

Тогда я сказал им, что здесь имеется замечательный живописный пляж и пруд с холодной водицей, где можно от души поплавать. Слово «поплавать» я произнёс после некоторых раздумий, с сомнением всматриваясь в поглупевшие лица сотрапезников и думая, что, предложив им привязать камень к шее и спрыгнуть с моста, я поступил бы более гуманно.

К моему удивлению и испугу идею «поплавать» поддержал друг-водитель. После того, как его покинула сытость, он слегка взбодрился и предположил, что помимо водных процедур на пляже наверняка можно завести какие-нибудь приятные во всех отношения знакомства. Я не понимал какие выгоды могут извлечь из подобных знакомств трое созданий, отчаянно сражающихся с притяжением земли. Но у них слова водителя вызвали небывалый всплеск энтузиазма.

С большим трудом удалось отговорить водителя, который непременно хотел ехать на пляж в грузовике: мне вовсе не улыбалось вместо отпуска заниматься восстановлением чужих заборов.

Чего не удалось, так это убедить фанатов зелёного змия в том, что брать с собой на пляж водку вовсе не обязательно: меня подняли на смех и нарекли «старой девой».

Путь к пляжу был мне совершенно не известен, а тени между тем заметно удлиннились. Я опасался, что в темноте не сумею отыскать свой дом. Один раз пришлось спрашивать дорогу у какого-то необъятных размеров гражданина в панаме на голое тело, сидящего на веранде с огромной пивной кружкой в лапе. Друзья при этом вели себя беспардонно, откровенно паясничали, называли гражданина братом-землянином и предлагали пропустить стаканчик за здоровье «старой девы». Гражданин смотрел на этот спектакль хмуро и недружелюбно, но дорогу все-таки указал, спровоцировав этим целое извержение шутовских благодарностей и пожеланий холодного пива при жизни и на небесах.

Пользуясь указаниями брата-землянина, мы довольно скоро вышли к пруду и здесь моих незадачливых друзей постигло разочарование. Пляж был вправду хорош: много мелкого прогретого солнцем песка с торчащими то там, то здесь чахлыми ивовыми деревцами. Пруд занимал довольно большое пространство, но его, по-видимому, никогда не чистили: вода местами зацвела, что несколько портило положительное впечатление.

Впрочем, разочарование друзей было вызвано вовсе не видом цветущей воды. Пляж был пуст. Кроме нас здесь присутствовала только одна компания и вид она имела сомнительный, к приятным знакомствам не имеющий никакого отношения.

Компания состояла из четырёх особей (не могу подобрать иного слова) неопределённого возраста, поровну мужского и женского пола.

Женские особи походили на слегка уменьшенные копии бегемотов, натянувших для смеха купальники. В принципе ни я, ни друзья ничего не имели против бегемотов, считая, что это весьма достойные представители земной фауны, но заводить с ними приятельские отношения как-то не хотелось. Мужские особи, напротив, сложение имели костлявое, были небриты, нечёсаны и у одного из них недоставало левой руки.

Все четверо пили дешёвый портвейн, наливая его в эмалированную кружку, и заедали какой-то невообразимой гадостью из большой алюминиевой кастрюли. Судя по изобилию пустых бутылок и багровым расплывшимся лицам, их состояние было куда плачевнее нашего.

Наше появление нашло, как ни странно, живой отклик в этих пропитанных портвейном душах. Однорукий поднялся с песка, описал загадочную траекторию и приблизившись к нам, без лишних церемоний попросил табачку. Друг-водитель с мрачнейшим лицом вынул пачку и дал однорукому сигарету, мечтая только чтобы тот поскорее убрался и не смущал обоняние, однако мерзавец, окрылённый легкостью добычи, попросил ещё несколько сигареток для своих товарищей. При этом голос его звучал требовательно, а волшебных слов он по всей вероятности не знал.


Друг-водитель помрачнел окончательно и, спрятав пачку, порекомендовал алчному инвалиду, в целях сохранения последней руки, возвращаться к своим бегемотам.

В ответ послышалась нецензурная брань и я заметил, что товарищ инвалида поднимается с песка. В руке его было что-то весьма похожее на большой складной нож, но не это испугало меня, а то, как глаза моих друзей засветили азартом. Я понятия не имел, кто эти особи, пьющие портвейн, однако знал, что друзья завтра уедут, а мне предстояло провести здесь не одну неделю и начинать с убийства соседей в день новоселья было достаточно глупо. Я надеялся, что бегемоты в купальниках как-то повлияют на своих распетушившихся кавалеров, но они настолько отупели от вина, что, похоже, и не поняли сути происходящего.

Друг однорукого раскачиваясь приближался. Серые губы на его лице склеились в идиотскую ухмылку. Я с тоской подумал об одностволке, мирно стоящей за холодильником, а потом моя память дала сбой, по истечении которого я обнаружил в своих объятиях одного из друзей, он отчаянно вырывался. Трое, не поместившихся в мои объятия, задорно и весело колотили ногами инвалида и его воинственного собрата, корчившихся на песке и мычавших от нешуточной боли. По лицам моих друзей я понял, что устанут они не скоро. И тут неожиданно воскресли бегемоты. Они, точно по команде, всплеснули руками и не по-бегемотски пронзительными голосами завопили. «Помогите! Убивают!» - визжали они. Это было весьма банально и едва ли могло кого-нибудь заинтересовать в наше изощрённое время. Но этот отвратительный визг к счатью остудил раззадоренных палачей, и очень кстати, потому что души жертв уже готовились паковать вещи для отправки на небеса.

Мы развернулись и поспешно зашагали по берегу, морщась от жуткого верещания несущегося вслед.

Пляж вскоре кончился и потянулись заросли кустарников. Солнце стояло совсем низко. Вовсю звенели распроклятые комары. Состояние друзей заметно улучшилось, но на мои упрёки они, как и в случае с дровами, посоветовали не зацикливаться на пустяках, и я подумал, что ещё пара подобных пустяков и за мою голову здесь будет объявлена награда. А потом мы вышли на отличную поляну, на которой виднелись следы потухшего костра и лежало большое бревно.

Я попытался было заикнуться насчёт обратной дороги и темноты, но меня успокоили, сказав, что помнят дорогу как свои пять пальцев и принялись доставать из пакета водку и закуски. Через десять минут огонь уже весело потрескивал, едкий дым растекался по поляне, отпугивая ненасытных насекомых. Сделалось как-то уютно и тоскливо одновременно. Я принял стакан и не отнимал руки, пока он не наполнился. После этого стакана память превратилась в подобие колеса рулетки: чёрные провалы сменялись красными вспышками озарения.

Помню, как мы спотыкаясь и едва не падая шли по ночной улице и внезапно набрели на маленький магазинчик, работающий круглые сутки. Неизвестно для чего, мы купили бутылку водки и тут же, возле магазина осушили, запивая лимонадом. Помню, как в какой-то момент мы обнаружили, что нас четверо. Не хватало того самого друга, которого я сжимал в объятиях, не давая поучаствовать в избиении. Мы ходили, вглядываясь во тьму, матерились и выкрикивали его имя. Наконец мы обнаружили его, лежащего в зарослях лопухов и абсолютно равнодушного к окружающей действительности. Потом новый провал и новое озарение. Мы сидим на какой-то покосившейся лавочке и, едва ворочая языками, спорим в какую сторону следует идти.

Ещё один провал, выбравшись из которого я обнаруживаю, что мы втроём сидим на диване и пытаемся играть в карты. Другие двое уже не пьют и не пытаются играть в карты – они мирно спят на полу, накрытые старым шерстяным одеялом.

Масти расплываются перед глазами. Язык лежит во рту, словно безжизненный кусок мяса, но какой-то упрямый клочок сознания заставляет руку тянуться к стакану.

Всё плывёт и качается. Карты падают, но поднять их нет больше сил, впрочем, и нужды поднимать их тоже уже нет: всё равно не отличить красное от чёрного. Закрываю глаза и проваливаюсь в какую-то бездонную, заполненную мраком центрифугу. Делаю последнее усилие, чтобы приподнять веки. Странно, но это удаётся.

Я лежал на втором этаже на старом матраце, покрывающем пружинную сетку. Адское дневное солнце смотрело в окно. Хотелось холода и темноты. Сухость пронизывала горло, но чтобы напиться, надо было вставать и куда-то идти, а тело мне не принадлежало. Жуткая слабость, тошнота и мутное тяжёлое ощущение в животе. Мелькнула мысль: как я сумел забраться на второй этаж, не переломав кости. Мелькнула, но тотчас была забыта, как не имеющая значения. Жжение в глазах не давало навести резкость, в плавающем вокруг хаосе цветных пятен. С отвращением обнаружил, что матрац под головою мокрый и от него исходит кислый рвотный запах. Мелькнула ещё одна мысль, на этот раз совсем уж вздорная, что новоселье удалось.

Я встал, шатаясь от бессилия. Тошнота набухала при каждом движении. Зрение кое-как наладилось. Огромное красное пятно лежало в изголовье кровати. Кажется, последнюю водку запивали томатным соком.

Я выбрался из комнаты и грузно облокотился на перила, шумно дыша открытым ртом и заклиная тошноту. Внизу стояла тишина. Медленно, точно дряхлый удав, я стал сползать по деревянной лестнице, умоляя равновесие о милосердии.

Первое, что я обнаружил, спустившись, оказалось другом-водителем. Он сидел по-турецки на разложенном диване и, будто китайский болванчик, раскачивался взад-вперёд. Всё тело его было укутано в невообразимо измятую и грязную простынь, из-под которой торчало только безумное лицо с кровавыми навыкате глазами, обрамлённое дикими клочьями волос. Появление дряхлого удава он встретил взглядом, исполненным ненависти и отчаянья: ему предстояло сегодня садиться за руль. Было бы не лишним оповестить об этом пешеходов.

Рядом с другом-водителем, скрестив на груди руки, лежала ещё одна жертва новоселья. Глаза жертвы были открыты и, кроме ожидания смерти ничего нельзя было в них прочесть.

Третий мученик невозмутимо сидел на полу, прислонившись к камину, и с тяжёлой задумчивостью чесал подбородок.

Четвёртого – того самого, которого мы выуживали ночью из лопухов – обнаружить не удалось, впрочем, искать его на сей раз не потребовалось: он ввалился в комнату и, подобно набитому опилками чучелу, плюхнулся в кресло. После выяснилось, что он неожиданно проснулся на заре и, ощутив необъяснимую жажду в организме, выпил пол стакана водки. Затем, когда жажда поутихла, он вышел во двор, дабы посетить уборную. После посещения уборной ему внезапно сделалось нехорошо и он был вынужден провести последующее время на поросшей мягкой травой земле, где его изрядно покусали комары. Это была печальная, но весьма поучительная история.

Однако, история историей, а спасти нас могло только чудо, и это чудо стояло на столике среди объедков и окурков, горделиво искрясь в свете адского солнца.

Единственным, кого даже чудо было не в силах спасти, являлся друг-водитель, и он понимал это, продолжая с ненавистью и отчаяньем взирать из-под простыни на страшную действительность дня и на то, как четверо негодяев располагаются у столика, дабы испить чуда во имя врачевания.

Однако оставалось небольшое сомнение. Я глядел на искрящееся чудо, и тошнота пульсировала во мне, и казалась непобедимой. И красное пятно глумливо поддакивало тошноте, укрепляя небольшое сомнение.

Какое-то время мы сидели неподвижно, вглядываясь в бутылку, словно сфинксы – в египетские дали, а потом я торжественно и сумрачно перелил её содержимое в четыре стакана. Содержимое мелодично булькало, струясь в скорбной ритуальной тишине. А затем, вознеся к потолку красные исполненные смиренной мольбы глаза, мы выпили и закусили невкусным лимонадом и вновь замерли в ожидании неминуемой кончины.

Прождав кончину минут десять, мы закурили. Новое чудо появилось среди объедков и заговорщицки нам подмигнуло. И мы вновь выпили, и вновь закусили сладкой жёлтой гадостью. И вот уже карты появились в руках, и послышался робкий смех, и какой-то позабытый вчера анекдот всплыл их пучин памяти и разгладил радостью опухшее лицо бытия.

Друг-водитель был мужественным человеком и, слушая скрип его зубов, мы вознесли тост за мужество, после которого наш печальный стоик уполз на второй этаж, обмотавшись полюбившейся простынью и злобно ругаясь. Впрочем, он сразу возвратился, не в силах соседствовать с красным пятном воспоминаний, проклиная водку и с завистью глядя на наши беспечные лица.

Полегчало ему лишь к вечеру после того как он истощил запас имевшихся в памяти ругательств и выпил три литра минеральной воды, принесённых заботливыми друзьями из обнаруженного давеча магазинчика. Пока заботливые друзья отсутствовали, мы сидели на даче в атмосфере досадного молчания, ибо были людьми из разных плоскостей реальности.

Он молчал, так как не имел физической возможности вести связную речь, а мог только ругаться и проклинать водку, в то же время мечтая о ней. Я же молчал, не имея привычки беседовать с самим собой. Здоровье вернулось в разрушенное новосельем тело. Я уже начинал тяготиться компанией, мечтая о том, как наконец-то разожгу огонь в камине и сяду в кресло под потрескивание соседских поленьев.

Друзья вернулись из магазина в самом весёлом расположении духа. Помимо воды они принесли с собой две бутылки водки и огромное количество пива на обратный путь: они собирались возвращаться в город на электричке, потому что мягкого дивана в кузове больше не было. Впрочем, необычайная их весёлость объяснялась не предвкушением романтической поездки по железной дороге с пивом и картами. Оказалось, что возле магазина они встретили вчерашнего инвалида. Под глазами инвалида были огромные лиловые синяки, губы распухли как у верблюда, а нос напоминал бесформенный картофельный клубень. Инвалид был сильнейшим образом пьян, друзей не узнал и не вспомнил, чему я весьма порадовался.

Всё оставшееся до их отъезда время, мы провели бесцельно и бестолково: пили, ели, курили, играли в осточертевшие карты, говорили ни о чём и ни для чего.

Во мне вдруг проснулась какая-то неизбывная тоска и было вдвойне тоскливо и досадно оттого, что я видел как довольны друзья подобным убиванием времени.

Настроили телевизор: комнатная антенна давала сносное изображение только на двух каналах, но по ним шла такая нестерпимая чушь, что моё настроение не только не сделалось лучше, но, напротив, стало совсем скверным; я ожидал отъезда друзей с нетерпением.

Наконец они уехали. Друг-водитель должен был довезти их до станции. Опьянели бедолаги к этому времени не на шутку и поездка с пивом на электричке выглядела очень сомнительным мероприятием, но мне, честно говоря, было уже наплевать и никакие переживания по этому поводу меня не посетили. В конце концов это их выбор.

Друг-водитель долго мучительно выруливал с участка, едва не снеся соседский забор. При этом он отчаянно потел и ругался на чём свет стоит. Но всё обошлось. Друзья помогли мне поставить на место секцию ограды и погрузились в кузов грузовичка, после чего мы попрощались жестами и машина скрылась за поворотом. Вскоре затих рокот мотора, осела пыль, взметнувшаяся из-под колес: я остался один.

Тяжелые облака уже розовели над горизонтом, неутомимые комары звенели у лица, на душе было пасмурно и неуютно и, что самое отвратительное, я не мог понять в чем причина моего состояния. Должно быть, я просто устал.

Вспомнились бодрые раскрасневшиеся лица друзей. Они умели быть веселыми несмотря ни на что. Впрочем, после отступления тошноты я пил очень мало, больше делая вид. Просто не хотелось. Но теперь, когда вожделенный покой и уединение был, казалось, обретен мною, почему-то появилось жуткое желание наверстать упущенное – напиться и уснуть, закрыться в доме, подняться в спальню и пить, пить без магнитофона, без телевизора, пить на брудершафт с тишиной и печалью, потом упасть на жесткий холодный матрац…

Я вспомнил о красном пятне и содрогнулся, точно меня ударили наотмошь пудовой ладонью.

Наверху красное пятно, внизу объедки, окурки, пустые бутылки, грязь и мусор новоселья.

Я вошел в дом. В нижней комнате воздух был пронизан сладковатым запахом сигаретного дыма. На столике громоздились тарелки с намертво присохшими следами закусок и пятнами застывшего шашлычного жира. Стаканы были захватаны настолько, что стекло казалось матовым. Безобразные огрызки, колбасные шкурки, рыбьи потроха и гора окурков, варварски раздавленных пьяными пальцами: незатейливые символы ушедшего веселья.

Праздник вошёл в мой дом, не потрудившись вытереть у порога свои свиные копыта. Он наследил на паласе, отравил воздух табачным смрадом, а потом попрощался и ушёл, сыто довольно похрюкивая.

Чертыхаясь, я взял в сенях ведро с веником и совком и вернулся в комнату. Сложил диван. Под ним что-то белело. Это была позабытая игральная карта. Она лежала рубашкой кверху. Я поднял её, пытаясь угадать. Почему-то не сомневался, что масть чёрная. Перевернул. На меня, ехидно улыбаясь, смотрел червонный валет. Я ухмыльнулся в ответ и положил карту на телевизор, подумав, что друзья едва ли заметят пропажу.

Потом я немного постоял, изнывая от отвращения к неизбежности и, устало по-стариковски ворча, взялся за веник. Подметя сор с паласа, я сложил пустые бутылки и коробки из-под сока в полиэтиленовые пакеты и отнес их на свалку, под которую был весьма удачно приспособлен небольшой овраг недалеко от моего дома, впрочем, приспособлен не мною, так что волноваться было не о чем.

Зато массу поводов поволноваться я получил колдуя над посудой в ледяной воде с куском скользкого мыла в негнущихся пальцах. Благо, что старик, а может кто ещё приспособил колонку на участке. Дачникам, не имеющим этого удобства, воду подавали по какому-то затейливому графику, известному одному всевышнему, вследствие чего их участки были заставлены бочками и вагонетками, хранящими стратегические запасы влаги.

Хотя это было наивное утешение для человека, сидящего на корточках у колонки и пытающегося в сумерках отскоблить от тарелок всю эту присохшую дрянь при помощи ножа и ногтей и ощущающего холод, боль и ненависть ко всякого рода новосельям.

Пытка водой закончилась затемно, когда я, расставив посуду на кухонных полках, притащил к колонке матрац и сколько смог отмыл несносное красное пятно. Сил, возвращать матрац на второй этаж, уже не было: я бросил его на забор и, закрыв входную дверь на крюк, повалился на диван, не сомневаясь что тотчас усну.

Однако я ошибся. Странная непонятная бессонница незримо прокралась в дом и села у изголовья дивана, слушая вместе со мною, как ветер ходит задумчиво взад вперёд по узкому переулку и глядя вместе со мною как лиловая ночь шевелится за окном.

Какое-то болезненное отчаянье овладело мною ни с того ни с сего. Неизвестно от чего хотелось плакать и, что самое страшное, мучительно хотелось спать, но я словно бы позабыл как это делается. Тех чувств мне не высказать и не описать. Возможно, кто-то примет меня за умника, набивающего себе цену или, в лучшем случае, посмеётся над моей фальшивой высокопарностью, но я не умею выразиться точнее: в те длинные четыре с половиной часа меня посетило что-то вроде удручающего чувства всеобщей бессмысленности.

Будь на моём месте какой-нибудь разудалый философ – он, наверное, сел бы за стол и, преисполненный глупого самодовольства, принялся писать разную чушь вполне довольный и бессонницей, и задумчивым ветром, слоняющимся по извивающейся темноте. Мне же оставалось только кусать губы и кататься по дивану. Пробовал курить, но от дыма сделалось ещё хуже, а спиртного не осталось ни капли.

Никогда ещё я не чувствовал себя таким покинутым, но в то же время мысль о чьём-нибудь обществе вызывала ужас и отвращение. И эта парадоксальная невозможная двойственность сводила с ума.

Кроме того, моё сознание будто бы раскололось. Не было даже попытки выковать связную мысленную цепь. Мысли метались в голове как элементарные частицы в подогретой на спиртовке реторте: они появлялись ниоткуда, чтобы тотчас провалиться в никуда, не оставив после себя даже звука, замирающего в тиши.

По сути ни одна из этих элементарных мыслей мне после не вспомнилась, кроме одной, должно быть, самой частой: о том, что необходимо напиться.

Уснуть я в конце концов ухитрился и сон мой, подобно свежевырытой могиле, был чёрен и пуст.

Проснулся я за полдень. Долго лежал, хмуро созерцая сосновый потолок и вспоминая зловредное новоселье, повлекшее за собою минувшую ночь.

Потом я ощутил голод и, нехотя поднявшись, соорудил на плитке незатейливый завтрак, причём умудрился пережарить картофель.

Погода не обнадёживала. Дождя правда не было, но всё шло к тому, что он вот-вот прольётся. Ветер, не знающий усталости, показался заметно холоднее вчерашнего. Впрочем, быть может, это кожа сделалась уязвимее, скинув алкогольный плед.

Тихо ругаясь и поёживаясь, я снял с забора матрац и отнес наверх. Пятно, казавшееся в сумерках почти побеждённым, нагло краснело на ткани.

Ночь не прошла бесследно: вяжущая меланхолия овладела мною; словно заноза сидела в душе и мерзко саднила тошнотворная неудовлетворённость. Казалось, все атрибуты мечты наконец-то собраны воедино: камин, одиночество, книги и телевизор, и смолистый запах сосны в уютной тишине, и никаких обязательств ни перед кем. Все эти кирпичики моей скромной пасторали, написанной в сознании под железный грохот городских трамваев, были здесь.


Но небо хмуро распласталось над лощиной, подобно тяжёлому мокрому одеялу и под этим одеялом мне было душно и холодно. И никого вокруг, никого, способного разделить со мною тяжесть небес.

Взял было в руки телефон, но тут же отбросил, брезгливо и злобно усмехнувшись. Неужто я хотел позвонить какому-нибудь другу или подруге, что ещё хуже, и рассказать им, снующим по пыльным проспектам ,о меланхолии, тишине и пустоте.

Включил телевизор. На одном канале шла передача о том, как изобрели телевидение: это уже походило на издевательство. По второму каналу показывали комедию, которую я видел, должно быть, десяток раз, и я подумал, что покупка дома у чёрта на куличиках в целях одиннадцатого по счёту просмотра комедии – это апофеоз глупости.

Выключив телевизор, я тоскливо перебрал горку книг, лежащих на полу.

Читал я немало, но за всю жизнь сам не купил ни единой книги. Всё, что я имел, перешло мне по-наследству и, в большинстве своём, было давно прочитано. Поиском новизны я не занимался, вполне удовлетворённый тем, что в любой момент могу взять в руки одну из старых книг и освежить в памяти любимые места. Здесь, передо мною лежали самые зачитанные . Да, они бесспорно были хороши, они были блестяще написаны, это были, что называется, книги на все времена, но я смотрел на эту груду, где каждая строчка известна наперед и челюсти сводило в болезненной зевоте.

Часы показывали половину четвертого по полудню. Близились дни летнего солнцестояния, устрашающего своей продолжительностью. Всю эту продолжительность предстояло чем-то заполнить, а у меня имелось лишь два канала, да кучка старой бумаги.

Я оставил книги и принялся бесцельно ходить по комнате. Ходил, пока не поймал себя на том, что шёпотом считаю шаги. Это был скверный признак. Пепельница, опустошенная накануне, вновь была полна окурков. Густой сизый дым причудливо клубился вокруг меня, резал глаза и вызывал тошноту, но не курить я не мог.

Всё это кончилось тем, чем и должно было кончиться: я пошел в магазин. При этом твердил себе, что курить эти сигареты больше нет никакой возможности и необходимо купить другие – помягче и поароматнее. Твердил и в то же время – опять эта проклятая двойственность – скептически над собой посмеивался, изумляясь в какую несусветную чушь иногда хочется верить.

Дождь всё не начинался, но небо выглядело настолько грузным и набухшим, что казалось невероятным, как вся эта многотонная влага способна висеть в воздухе. Казалось, небо не прольётся, а рухнет, точно бетонная плита и придавит меня вместе с моей меланхолией. Ощущение было не из приятных, к тому же я вдруг решил, что магазинчик обязательно окажется закрытым и непременно на огромный амбарный замок, покрытый ржавчиной безысходности, и мне придется ходить вокруг и считать шаги до тех пор, пока какой-нибудь сердобольный дачник не вызовет «скорую помощь».

На моё счастье оказалось, что в беспросветности всеобщей бессмысленности, ещё теплятся очаги здравого смысла, по крайней мере, на один я набрёл в своём невеселом паломничестве. Очаг был гостеприимно открыт. Здравый смысл задорно поблёскивал на деревянных полках, а посреди всего этого на обшарпанном табурете сидела богиня здравого смысла в засаленном халате и очках на одутловатом лице. Да, богиня была нехороша собою, но я всё равно любил её и гордился одутловатостью её лица, символизирующей квинтэссенцию бытия.

Преисполненный благоговения, я купил пять литров чудного разливного пива, быть может слегка разбавленного цветущими водами местного пруда, но всё равно чудного и душистого. При этом, восторженно глядя на янтарную жидкость, не заметил, как богиня нагло меня обсчитала. Впрочем, я не огорчился, ибо своим поступком она укрепила царящий в этих стенах здравый смысл, в существовании которого я совсем уж было усомнился минувшей ночью. О каких-то там сигаретах я и думать забыл, и вспомнил лишь выйдя из магазина. Вспомнил, надо сказать, с совершенным безразличием (сигарет дома было предостаточно) и бойко зашагал по ухабистой дороге в надежде успеть домой до того как прохудится терпеливое небо.

Разумеется, я не успел. Непроницаемая, будто Ниагарский водопад масса воды обрушилась на меня где-то на середине пути. Не успев даже удивиться, я промок так, будто меня взяли за ноги и вниз головой окунули в пруд. Сигарета, еще мгновение тому назад струившаяся затейливыми завитушками, раскисла и, обломившись, исчезла в чёрной, противно чавкающей при каждом шаге жиже. Холодные потоки заливали глаза, я почти ничего не видел: только ревущую стену ливня и громоздящиеся за нею расплывчатые контуры домов. В кроссовках омерзительно хлюпало, скользкая неровная дорога уезжала из-под ног. Всё это было странным образом нелепо и одновременно потрясающе логично и в моём сознании воцарилось злобное почти мазохистское удовлетворение. Два дня алкогольного буйства, избиение незнакомых дачников, красное пятно, бессонная ночь, передача об истории создания телевидения и мутное небо, жалящее чавкающую землю ледяными бичами накануне солнцестояния: джентельменский набор для идиотов-отпускников, придумавших себе идиллию. Если бы не боязнь распластаться в грязи, я бы, наверное, рассмеялся: до того забавным показалось мне всё происходящее. Однако самое забавное ожидало меня дома. Оказалось, что мне абсолютно не во что переодеться. В пылу буйного переезда я как-то упустил из виду этот момент и вся имеющаяся в распоряжении одежда была на мне, вызывая во всём теле ощущение печали.

Ливень бойко колотил по крыше, но старые представления о романтичности этого звука казались несколько неверными и наивными.

На часах маленькая толстая стрелка подползала к шестёрке. Мокрое одеяние я отжал на крыльце и развесил на спинке дивана. Соседские дрова были сложены под открытым небом: мертвая пасть камина глядела насмешливо и недобро, точно спрашивая, что я намерен делать во имя спасения от холода. Укутавшись в старое одеяло, я забился в кресло и включил телевизор: передавали новости. Я прибавил громкости, и стук ливня стих. На столике стояла посудина с пивом и стакан. Пиво было холодным, но этот холод имел странное свойство – он умел согревать.

После четвёртого стакана я обнаружил, что вид мокрой одежды уже не вызывает особого отвращения. Это было хорошо. Это означало, что вышеупомянутое свойство начинает проявляться и у меня появляется шанс пережить грядущую ночь без ущерба для нервной системы.

Новости закончились, началось что-то другое. Какие-то малознакомые личности, развалившись в пёстро оформленной студии на кожаных диванчиках, обсуждали достоинства и недостатки однополой любви. Не знаю, какому болвану могло показаться интересным это словоблудие, но звуки работающего телевизора умиротворяли и я, выпивая стакан за стаканом, проникался постепенно симпатией к малознакомым личностям, понимая, что не от хорошей жизни сидят они на кожаных диванчиках и несут разную чепуху, которая, по-видимому, им самим глубоко противна.

Так я просидел до половины десятого, отвлекаясь лишь тогда, когда организм настойчиво требовал сходить во двор – проверить, не наладилась ли погода.

Так и не дождавшись прекращения дождя, я выключил телевизор и, не покидая кресла, закрыл глаза.

Той ночью мне что-то снилось, кажется, сновидение было долгим и красочным, но, проснувшись я не смог отделаться от ощущения, похожего на зловещее предчувствие.

Стакан, наполненный до краёв, стоял на столе, посудина была пуста. Я протянул руку. Пиво выдохлось, сделалось теплым и безвкусным. За окном, в просвете между соседними домами виднелось яркое чистое небо. Одежда высохла, влажными остались только кроссовки. Вчерашней меланхолии не было, но была какая-то апатия: ничего не хотелось делать. Если бы смог, то предпочёл бы ещё уснуть, но я и без того проспал уже двенадцать часов .

Оделся и вышел из дома. Трава уже успела обсохнуть, но в углублениях дороги блестели большие лужи. Вечернее пиво не оставило последствий, кроме кислого, неприятного привкуса на языке, но чистить зубы я не стал и вообще умываться.

Доел последний кусок колбасы, запивая чаем без сахара. Хлеб совсем зачерствел. Кроме банки сардин в холодильнике ничего не осталось. Я взял большую спортивную сумку и отправился в царство богини здравого смысла. Оно казалось очень далёким. День ещё не разгулялся, но, судя по всему, через пару часов подкрашенный спирт термометров мог закипеть.

Богиня узнала меня и даже соорудила подобие улыбки на своём одутловатом лике. Мне пришлось с нею поздороваться. Помнится, ещё в городе я мечтал о том, как буду рыбачить на заре, а потом варить ароматную уху. Какая чушь. Кажется даже собирался купить удочку. Что ж теперь я знал место, где всегда можно наловить десяток другой сардин, причём голыми руками и за кратчайший срок. Впрочем, реалии дня были ещё проще: ни о каких изысках вроде ухи не хотелось даже думать, да и вообще думать не хотелось. Я просто набил сумку всякой дрянью быстрого приготовления; всем тем, что можно залить кипятком и через десять минут препроводить в желудок под скорбные звуки икоты. В городе я питался подобными «деликатесами» только в минуты лютой нехватки времени. Здесь у меня только и было, что время: огромный бездонный колодец времени, заполнять который изготовлением кулинарных шедевров почему-то не имелось желания.

До своего участка я дошёл с трудом, поминутно ставил сумку на дорогу, чтобы отдышаться. Воздух медленно неотвратимо накалялся, высохшая одежда вновь пропиталась влагой и влага эта была куда хуже дистиллированной воды. Руки ныли от тяжести, но тяжесть создавали отнюдь не пачки с лапшой и картофельным пюре: поверх этой малосъедобной продукции лежали четыре бутылки дешёвого портвейна. Я купил их в последний момент под влиянием какого-то непонятного и нелепого куража, который исчез без следа, едва за мною захлопнулась дверь магазина. Возникло побуждение возвратиться и сказать, что я пошутил или что-нибудь ещё более глупое, но, естественно, я этого не сделал.

Уже потом, в уютном кресле, вспомнилось, что точно такой же портвейн пили в памятный день переезда избитые дачники. Однако к тому времени никакие воспоминания меня абсолютно не волновали.

Недалеко от дома я в который раз поставил распроклятую сумку на дорогу, тяжело отдуваясь и утирая ладонью лицо.

Немного придя в себя и осмотревшись, я приметил в траве около чьей-то неухоженной ограды отменный кусок сухого берёзового ствола. Разумеется, посещать соседскую поленницу было бы и удобнее и проще, но мне вовсе не нравилось это пробуждение мелкоуголовных инстинктов, которое могло закончиться очень неприятными объяснениями.

В общем, я ухватил берёзу за шершавый сук и, изнемогая от напряжения, поплёлся к дому.

О том, что у меня нет топора, я соизволил догадаться, когда деревяшка уже лежала у крыльца и нести её обратно не было никакого смысла.

Портвейн оказался отвратительным, впрочем, иного я и не ждал, хотя этикетка утверждала, что сделан он из отборных сортов винограда.

Под его воздействием в желудке начались какие-то сложные химические реакции, едва не вызвавшие спазмы. Я сидел в кресле и отважно боролся с рвотным рефлексом, а потом вдруг как-то незаметно всё кончилось: в груди потеплело и это животворящее тепло медленно набухло, охватив постепенно всё тело и породив в нём необычайную жажду деятельности.

Я поднялся на второй этаж в надежде отыскать в кладовке топор и был вознаграждён. Топор лежал на боковой полке, здесь же лежал молоток, коробка с гвоздями и старенький, но ещё пригодный брусок для заточки. Да, старик оставил щедрое наследство. Я взял топор, и совсем уже было затворил дверь, как вдруг заметил, что с верхней полки выглядывает уголок какой-то книги. Этот дом был теперь моим и я должен был знать, что за книга лежит в моём доме на верхней полке кладовки. Я протянул руку… Оказалось, что это даже не книга, вернее уже не книга. Она начиналась с двенадцатой страницы и оканчивалась на двести шестнадцатой: ни обложки, ни вступления, лишь двести четыре страницы стихов, после каждого из которых был указан автор перевода. Но ни языка, с какого был выполнен перевод, ни автора или авторов, которыми были написаны эти стихи, узнать я не мог.

Я не был любителем стихов, хотя и не имел против них предубеждения. Решил, что просмотрю книгу как-нибудь, при случае, не особо, впрочем, в это веря и, спустившись вниз, положил её на телевизор рядом с червонным вальтом, прячущим гнусную ухмылочку под щеголеватыми усами. После этого я о книге забыл и, открыв вторую бутылку, вышел на крыльцо.

Воздух плавился над неровной линией холмов. Похоже, начинался пляжный сезон. Вчерашний ливень и чёрная бурлящая жижа, по которой я брёл, увязая и спотыкаясь, казались воспоминаниями из прошлой жизни.

Я сделал добрый глоток. Портвейн больше не вызывал отторжения. Отборные сорта винограда приятно щекотали горло.

Поставив бутылку на крыльцо, я поплевал на руки и с решимостью взялся за топор.

Рубил я с редким воодушевлением, останавливаясь только для того, чтобы выкурить сигарету и выпить. Бутылка скоро опустела. Удары становились всё более вялыми и неточными. В результате я едва не отрубил себе ногу и, засунув топор под крыльцо, вернулся в дом. Кажется, собирался посмотреть телевизор, а потом пойти прогуляться, завести какие-нибудь приятные знакомства или что-то в этом роде…

Проснулся я от мучительной огненной жажды. Из-за оконных стёкол на меня внимательно смотрела ночь. Стрелки показывали половину второго. Телеэкран мерцал раздражающей черно-белой рябью. Я щёлкнул кнопкой отключения и зажёг свет. Болела голова, но не сильно: немного ныло в висках, слегка отдавало в затылке, чуть-чуть резало в глазах; должно быть, виноград и впрямь был отборным.

Чтобы напиться, надо было идти к колонке. Я сделал проще: взял со стола третью бутылку и прямо из горлышка выпил её до дна.

Через полчаса я снова уснул и на этот раз со стопроцентной уверенностью могу сказать, что сновидения меня не посещали.

Боль пришла вместе с восходом. Всё то, что вчера немного ныло и слегка отдавало, теперь взрывалось и пульсировало. При каждом повороте головы возникало ощущение, точно в череп вкручиваются десятки старых тупых шурупов. Хотелось кричать и кататься по полу. Полузадушенный голос рассудка хрипло пытался подсказать, что надо перетерпеть: умыться ледяной водой, положить на голову компресс и добрую половину дня лежать на диване, стеная и мучаясь, пока отборное виноградное похмелье не пощадит лопающийся от боли мозг. Это был жестокий, но очень умный голос. Однако в унисон с ним слащавый сатанинский голосок напевал о том, что не стоит идти на поводу у рассудка. Он лукаво нашёптывал, что глупо лежать с мокрой тряпкой на лбу, вздыхая и охая, когда весь мир вокруг веселится и танцует. Эти два голоса сыпали бесчисленными аргументами в свою защиту, а боль между тем росла и крепла, и вместе с нею набирали вес аргументы сатанинского голоска, потому как он обещал немедленное избавление, не требуя никаких жертв, не требуя даже, чтобы я встал.

«Боль – это зло, - нашёптывал голосок, - неужто ты согласен мириться со злом, неужто ты опустишь руки и позволишь злу глумиться над тобою: терзать твоё тело, унижать твой дух? Будь мужчиной, не поддавайся, борись до конца. Всё в твоей власти. Протяни руку и убей зло. Ведь это так легко: взять бутылку со стола и разбить её об ухмыляющуюся морду боли. Сделай это и ты увидишь, насколько замечателен восход и поймёшь, что мир без боли – это прекрасный мир».

Я неподвижно сидел в кресле. Небо за окном медленно окрашивалось в дневной цвет. Громко щебетала невидимая птица: звуки падали на мозг, точно увесистые капли кипятка. А слащавый голосок продолжал убедительно шептать и мне начинало казаться, что я действительно слышу его, что это не мои сокровенные мысли, а некто, стоящий позади меня, нашептывает, обдавая гудящий от боли затылок тёплым дыханием. И голос рассудка постепенно стихал, будто удаляясь.

Я открыл последнюю бутылку и, запрокинув голову, сделал несколько чудовищных глотков. Почти в ту же секунду мощнейшая волна тошноты накрыла меня, лишив возможности дышать. Я сдавил горло руками, отчаянно и шумно ловя воздух широко раскрытым ртом. Боль померкла. Царственный мозг потерял власть. Желудок-плебей бунтовал, не желая выполнять директивы высокого начальства. Моё лицо покрылось испариной. Это были жуткие гротескные минуты. Минуты, в которые мне чудилось, что тошнота вокруг меня, что она внезапно заполнила собою все полости мироздания, и я барахтаюсь в ней, захлёбываясь и взывая о помощи, которой ждать неоткуда. А потом всё прошло, внезапно, точно кто-то перерубил кабель, питающий тошноту энергией. Организм смирился со своей участью. Долгожданный кислород хлынул в лёгкие, расправив их точно старые ссохшиеся кузнечные меха.

Я утёр лицо футболкой и в два приёма вылил в себя содержимое бутылки, после чего закурил и какое-то время сидел неподвижно созерцая пространство. Сатанинский голосок не солгал: самочувствие было восстановлено, однако мысли почему-то поползли в весьма невесёлом направлении. Впрочем, слово «почему-то» содержало в себе больше иронии, чем удивления.

Я вдруг подумал, что моя ситуация схожа с той, в которую господин Дефо поставил своего находчивого персонажа.Безусловно, можно в любое время сесть в электричку и вернуться, но это поступок означал бы, что я признаю несостоятельность собственных мечтаний и свою слабость. А что может быть страшнее, чем осознание слабости. Возвратиться в город, сказать друзьям, я такой же как они и не могу без этих огней, без этих трамваев и ночных клубов. Нет, этого я сделать не мог. Если героя Дефо окружал океан воды, который он не мог переплыть физически, то меня окружал океан собственных комплексов, который я не мог преодолеть психологически, и ещё неизвестно кому из нас было сложнее.

А потом я вспомнил, как в минуту особо мощного приступа тоски герой Дефо решил провести психотерапевтический сеанс и, разделив бумагу на две колонки, перечислил в одной плохие, а в другой хорошие стороны своего положения, после чего проанализировал написанное и несколько воспрял духом.

Авторучка у меня была, и имелось немного обёрточной бумаги для растопки. Я оторвал солидный клок и провёл на нём вертикальную линию. Слева написал слово «плохо». Внимательно поглядел на него, будто впитывая зловещую энергетику этих пяти букв и, поставив двоеточие, начал перечислять:

1) Я сижу посреди дачного комплекса, никого из его обитателей не знаю и знать не хочу;

2) Мне абсолютно нечем себя занять;

3) Все мечты, которые в городе казались сказкой, здесь кажутся бессмысленными и глупыми;

4) Я здесь уже пятый день и уже пятый день я пью без остановки и поводов для остановки не вижу;

5) Всем своим друзьям я сказал, что проведу здесь не менее трёх недель, что мне и придётся сделать, а потом врать, как мне здесь было замечательно.

Что ж, пять букв и пять полновесных пунктов. Я безрадостно усмехнулся. В слове «хорошо» на одну букву больше: многообещающий факт.

Через полчаса я сжёг бумагу в камине. Руки тряслись от злости. Правая половина осталась чистой. Я не смог ничего придумать, кроме единственной выдающейся фразы: «Хорошо, что здесь есть магазин». Разумеется, её я записывать не стал. Я проклинал Дефо и описанного им идиота и думал, что при всём своём показном реализме литература похожа на жизнь не больше, чем вишнёвое варенье похоже на органические удобрения.

Хотел было вздремнуть ещё немного, но вспомнив какой болью ознаменовалось последнее пробуждение, не решился.

Потом внезапно осознал, что уже сутки как я ничего не ел, если не считать едой дешёвый портвейн. Голода я не ощущал, это меня насторожило. Пошёл на кухню и заварил картофельное пюре. Редкостная гадость, но удобно, посуда идёт в комплекте – не надо мыть. Съел до последней ложки.


Дорубил вчерашнюю берёзу. Несмотря на ранний час, припекало уже прилично: я весь взмок. Спасительное опьянение выходило из меня, будто вода из прохудившейся бочки: быстро и неотвратимо. Что-то похожее на ушедшую боль начинало поглаживать мозг. Это была ещё не сама боль, а скорее её предчувствие. Лёгкая пульсация в висках, которая могла ничего и не значить.

Спрятав топор, я вернулся в дом. Было всего одиннадцать часов. Я выкурил две сигареты, пульсация усилилась, от табачного дыма уже мутило. Поглядел на часы: десять минут двенадцатого. Надо было что-то менять.

Вдруг раздался неприятный требовательный писк. Я вздрогнул от неожиданности. Оказалось, что это всего лишь телефон сигнализирует о том, что энергия батареи на исходе. Включив зарядное устройство, отметил что за эти дни не поступило ни одного звонка. Перед отъездом я оповестил всех, кого считал друзьями о своём грядущем отшельничестве, но, насколько помню, никому из них я не говорил, что буду огорчён, если мне позвонят и просто спросят как у меня дела: не тоскую ли я, не мучает ли меня бессонница, не болит ли голова.

Впрочем, в толковом словаре написано, что дружба это близкие отношения, основанные на взаимном доверии. О необходимости тратить деньги на телефонные звонки там ничего не написано, так что всё нормально.

В конце концов, промаявшись ещё с полчаса, я взял покрывало, сунул в сумку первую попавшуюся книгу и отправился на пляж, хотя терпеть не мог как загорать, так и купаться.

Дорога, ведущая к пруду, лежала в стороне от магазина, но что такое лишний километр для пустынника, приметившего оазис.

В магазине меня ожидал сюрприз: вместо одутловатого, ставшего уже почти родным видения, за прилавком стояла невероятно худая молодая особа. Косметика, покрывающая её лицо, могла бы осчастливить добрый десяток цирковых клоунов.

К моему ужасу она принялась кокетничать и набиваться в знакомые. Пыталась выяснить кто я, откуда и нет ли в моих планах белых пятен. К счастью, в магазин вошла пожилая пара и я улизнул, забыв даже сдачу. В сумке лежали поллитра водки, апельсиновый сок и две большие бутылки с пивом. Водку и сок я взял с прицелом на вечер: решил побаловать себя коктейлем. Голос рассудка пытавшийся утром вести антиалкогольную кампанию, в этот раз промолчал.

На пляже, к моему удивлению, оказалось полно народа, хотя час был ещё достаточно ранний. Цветущая вода никого не смущала: сограждане бойко плескались в ней, оглашая окрестности жизнерадостным визгом.

Бледные зимние тела, лежали на покрывалах, торопясь обменять аристократический оттенок кожи на плебейский загар.

Появление небритого герцога с сумкой, набитой алкогольной продукцией никого не впечатлило, и желающих получить автограф не нашлось.

Я выбрал место подальше от воды и раздевшись разлёгся на солнцепёке. Пульсация в висках ещё усилилась, но у меня имелось достаточно средств для борьбы с нею.

Пиво было тёплое и на вкус малоприятное. Я откровенно давился, но упрямо проталкивал его в желудок, говоря себе, что это лекарство, которое необходимо принять, единственное обезболивающее средство, нашедшееся на скудных полках местной аптеки.

Достал книгу. Долго смотрел на неё, не веря своим глазам. Это был орфографический словарь.

Должно быть, я случайно сунул его в сумку в день переезда и, надо же такому случиться, случайно выбрал его из груды книг, собираясь на пляж. Впрочем я не стал плакать по этому поводу: желания читать не было в любом случае, а когда его нет можно посидеть и с орфографическим словарём.

Я принялся механически переворачивать страницы, а сам в это время ненавязчиво рассматривал пляжную публику. И что-то походящее на болезненное прозрение посетило меня тогда. Не знаю в силу каких причин, но я почему-то был уверен, что мне выйти за калитку и возможности завести приятное знакомство будут подстерегать меня за каждым поворотом.

Напрасно я сжёг тот листок бумаги. У меня появился отличный повод внести ещё один пункт в первую колонку: «Здесь нет, и в принципе не может быть свободных женщин».

Буйная атмосфера городских клубов и дискотек выковала в моём сознании этот стереотип, эту опасную иллюзию вседоступности.

Но откуда было взяться вседоступности среди нагромождения дач за пятьдесят километров от гипноза неоновых огней и тяжёлых монотонных ритмов, исторгаемых чёрными динамиками.

Женщин здесь было предостаточно, прекрасных молодых женщин в далеко не целомудренных пляжных нарядах. Женщин, казалось, специально созданных для приятных знакомств. Но рядом с каждой из них стояли внушительных размеров туфли, при виде каких я чувствовал себя идиотским туристом, зашедшим на выставку скульптур, где на каждом шагу торчат таблички с надписью «Руками не трогать!».

Я раздражённо бросил словарь на покрывало. Досада, злость – всё это не совсем отражает овладевшее мною состояние. Возможно, нечто похожее мог бы испытать человек, который всю жизнь копил деньги, а потом вдруг наступил коммунизм, и оказалось, что они теперь никому не нужны. Это отнюдь не чувство потери – ведь ничего, в сущности, не потеряно. Это, скорее, отвратительное как зубная боль, как похмельная тошнота ощущение всё той же всеобщей бессмысленности, от которого я уже не знал как избавиться.

Тем временем воздух продолжал накаляться. И без того тёплое пиво, сделалось почти горячим. Правда, чем больше я пил, тем меньше мне было дела до таких пустяков, как температура и вкус напитка.

На женщин я уже не смотрел. Мне хотелось поскорее прикончить бутылку и уйти. Странно, но среди этого скопления праздных пляжников одиночество ощущалось гораздо острее, чем в стенах тихого пустого дома, и я подумал, что, как глупцу для осознания своей глупости надо попасть в умную компанию, так и одинокому человеку, для того чтобы прочувствовать всю степень своего одиночества, необходимо оказаться в толпе.

Короче говоря, открывать вторую бутылку на пляже я не собирался, тем более, что, сколько я мог заметить здесь не было ничего, хотя бы отдалённо напоминающего уборную, а чахлые кусты подходили для этой роли не больше, чем фонарные столбы на городской площади. Впрочем, окружающий люд пил и пил весьма активно, что поначалу казалось довольно загадочным. Я забыл, что в отличие от меня, они исправно навещают прохладные воды пруда. Когда-то этот пруд был для меня чем-то в высшей степени романтичным. Что ж романтизм не плох, пока накачавшийся пивом дачник не разбавит его каплей сурового и едкого натурализма.

Я сидел на старом покрывале, изнемогая от зноя и навязчивых депрессивных размышлений. Я пытался отыскать источник этих парадоксальных несоответствий, анализируя события с того дня, как в первый раз купил газету с объявлениями. Однако ничего не удавалось. Поток мыслей до поры тёк размеренно и красиво, всё было понятно, логично и непротиворечиво, а потом без всяких, казалось бы, оснований поток этот вдруг бурля обрывался в какое-то ущелье, где всё шло наперекосяк, где всё было неправильно, но в то же время отдавало дикой необузданной предначертанностью.

Сперва мне казалось, что мутация мечты началась с момента, когда перед моими глазами появилось глумливое красное пятно, по крайней мере, мне хотелось так думать.

Однако, одна нехорошая, не имеющая объяснения, но необычайно липкая мысль упрямо выползала из сознания. Я болезненно морщился от этой мысли, пытался загнать её назад, но никак не выходило. Разумеется, я не воспринимал её всерьез, понимая, что это уродливое, нежизнеспособное дитя меланхолии, но подобное понимание утешало плохо.

Эта мысль, мерзко попискивая, пыталась утверждать, что не красное пятно явилось точкой отсчёта для бессмысленного блуждания по убогому клочку пространства. Она пыталась утверждать, что всё начиналось раньше, гораздо раньше, а именно в тот миг, когда тьма сменилась резким безжизненным светом родильного отделения и пронзительный крик возвестил, что ещё один комочек мяса брошен в холодный раструб мировой мясорубки.

За этими милыми рассуждениями я не заметил, как опустела бутылка. Оставалось всего несколько глотков. Внезапно сделалось противно и тоскливо как никогда. Вспомнил о водке, лежащей в сумке, с какой-то мстительной радостью. Да- да, именно мстительной, как ни глупо смотрится это слово рядом со словом «водка». Месть заключалась в том, чтобы спрятаться от издевающейся над тобою реальности в, пусть недолговечный и хрупкий, но бесконечно уютный панцирь опьянения. И пусть себе реальность бесится и брызжет слюной, глядя как тебе хорошо и спокойно.

А потом я почувствовал чей-то взгляд. Случилось это, когда я запрокинул голову, чтобы допить микстуру. От неожиданности пиво попало в дыхательное горло. Я зашёлся в приступе колючего, разрывающего грудь кашля, стуча ладонью в солнечное сплетение и ругаясь мысленно последними словами.

Когда кашель угомонился, я зашвырнул бутылку в кусты позади себя и раздражённо огляделся.

Глаза, из-за которых я поперхнулся, принадлежали женщине. Она сидела на надувном матраце метрах в тридцати от меня и едва заметно улыбалась.

Мне отчего-то сделалось не по себе. Я отвернулся, стараясь пропитать лицо безразличием. Вновь повернул голову. Она не отвела взгляда, продолжала смотреть и улыбаться. Я ненароком подумал, что отборные сорта винограда, сдобренные подогретым пивом, сыграли с моим лицом какую-то злую шутку, но почему тогда никто другой не удостоил меня вниманием.

Она смотрела. Я не выдержал и опустил глаза. Хотел было встать и уйти, тем более что я действительно хотел уходить, когда опустеет бутылка. Потом осознал, что это будет похоже на бегство, а мне вовсе не хотелось, чтобы кто бы то ни был, думал, что меня можно напугать одним взглядом.

Женщина, надо сказать, выглядела отменно и словосочетание «выглядела отменно» вовсе не имело ничего общего с глупой и жестоко избитой фразой «была красива», и если кто-то скажет, что никогда не видел более страшного создания, чем она, я не стану спорить.

Каждый глаз по-своему преломляет солнечные лучи, и в каждом мозге гнездится своя доморощенная метафизика.

Однако метафизика метафизикой, а она всё смотрела, продолжая щекотать мою нервную систему, и без того расшатанную за последние дни.

Я неспешно закурил, стараясь не делать резких нелепых движений, какие могли показать моё волнение. Волнение, которое я приписывал как раз той самой злополучной истощённости нервов, полагая, что в лучшие времена вёл бы себя несколько иначе: понаглее и поувереннее. И, уж во всяком случае, не искал бы спасения в сигарете, тем более что курить в этом пекле было неприятно.

Теперь, когда муть осела и появилась возможность если не для холодного анализа, то хотя бы для спокойной реконструкции тех событий, я понимаю, что на женщину мне было, в сущности, наплевать, как и на её улыбки и взгляды. Меня раздражала не она, а моё собственное бестолковое и затхлое существование, причём в широком смысле слова, а не в смысле существования на даче. Дача явилась всего только катализатором, ускорившим распад наивного благодушия, и я не сделал ничего, чтобы этот распад остановить, предпочитая плыть по течению и убеждать себя, что во всём виновато красное пятно.

Собираясь на пляж, и теша себя мыслью о каких-то знакомствах, я, в сущности, изобретал мнимую цель, всячески загоняя в подсознание понимание полной бессмысленности собственных деяний.

Я просмотрел момент, когда женщина пришла на пляж, но она, судя по всему, пришла одна и её интерес ко мне был слишком явным, отчасти даже навязчивым. К тому же, как уже упоминалось, выглядела она отменно, а я который день страдал от одиночества и меланхолии.

Однако я сидел на покрывале, вдыхал с упрямым отвращением табачный дым и чувствовал себя почему-то отвратительно и неуютно. Я, точно попал в положение человека, который на каждом углу кричал «дайте мне соответствующий рычаг и я переверну Землю», прекрасно понимая, что никто ему этот рычаг не даст, а значит можно кричать всё что угодно без ущерба для авторитета. Но вдруг бедолаге подносят с поклоном этот самый рычаг и ехидно говорят: «вот вам то, о чём вы так настойчиво мечтали, будьте добры исполнить обещанное». И бедняге остаётся только растерянно молчать не зная как поступить: признаться всем и в первую очередь себе, что крики на каждом углу – обычное бахвальство, или продолжить опасную игру в самообман, утверждая, что этот рычаг не годится, что нужен какой-то другой, более мощный.

Опять эта двойственность. Ложное ощущение выбора. В самом деле, спрыгнуть с десятого или с девятого этажа это тоже своего рода выбор, и человек, не желающий погибать, конечно, выберет девятый, полагая, что надежды на благоприятный исход здесь больше.

Оставшись на покрывале и не сделав никаких попыток наладить общение, я так же выбрал девятый этаж, потому что к женщине подошёл солидных габаритов гражданин и бесцеремонно уселся рядом с нею на надувном матраце. Он приобнял её за талию и принялся что-то нашёптывать. По всей видимости, это был её муж. Я, минутой раньше прячущий взгляд, теперь смотрел не отрываясь, испытывая жуткое раздражение, вызванное какой-то совсем уж бессмысленной и глупой ревностью.

Рычаг, который мне поднесли, оказался фальшивкой, однако я уже успел показать свою несостоятельность, и было поздно отпираться, что вдвойне неприятно.

Единственное, что немного меня утешило это выражение лица женщины. На нём появилось нечто вроде брезгливой отчуждённости. Кто бы ни был этот гражданин, радости от общения с ним женщина испытывала немного.

Я смотрел во все глаза нагло и совершенно позабыв об осторожности, хотя самое разумное, что можно было сделать – это встать и уйти. В другое время я, скорее всего, так бы и поступил, но тогда удушающая непреодолимая скука вкупе с хроническим опьянением начисто парализовала во мне то, что принято называть рассудительностью и я как-то не подумал, что если достаточно долго и неприкрыто смотреть на человека, он рано или поздно это почувствует.

Так и получилось: он повернул голову и, хотя на лице его были солнцезащитные очки, я явственно увидел недоумение и злобу за этими чёрными стёклами, и мне была более чем понятна природа этих чувств. Разумеется! Какой-то герцог небритый имел дерзость уставиться на лучезарную морду их величества. Я с большим трудом сдержал усмешку, но в следующую секунду раскалённое солнце вдруг дохнуло холодом и внутри меня всё напряглось и зазвенело. Он убрал руку с талии женщины и сделал движение, из которого я безошибочно заключил, что сейчас ко мне подойдут для отнюдь не дружеского знакомства.

Он был на голову выше меня и весил, должно быть, раза в полтора больше. Я же не владел никакими хитроумными единоборствами, способными компенсировать эту разницу, а ружьё осталось дома за холодильником. Всё это выглядело весьма скверно и неперспективно и единственным, хотя очень сомнительным плюсом было то, что я ненадолго избавился от скуки.

Но нашему знакомству не суждено было состояться, потому что женщина схватила этого идиота за шорты и его опасная решительность тотчас испарилась. Я не мог слышать их последующего диалога, но, судя по любопытным взглядам, которые бросали на них соседи, послушать этот диалог стоило. Мужчина явно пытался в чём-то оправдываться: он разводил руками и делал большие глаза. Очки он снял и без них сделался похожим на неандертальца: выпуклые надбровные дуги и маленький скошенный лоб – хоть сейчас в музей антропологии.

Женщина вела себя очень агрессивно. Это было заметно, хотя она, по-видимому, пыталась себя сдерживать. Я не умею читать по губам, но уверен, что слово «дурак» прозвучало как минимум дважды, причём «дурак» нимало не обижался, а лишь продолжал разводить руками да нелепо раскрывать свой неандертальский рот в попытке вставить оправдательное слово. Это выглядело исключительно смешно, но я в те минуты отчего-то испытывал не злорадство, вызванное унижением супостата, и не облегчение от того, что наше знакомство не состоялось. Я вдруг почувствовал себя уязвлённым. Какая-то нездоровая и неуместная, казалось бы, гордыня не хотела мириться с тем, что спасением я обязан женщине. Это было для меня удивительно и ново, потому как я никогда не относился к фанатам патриархальных традиций и не впадал в истерику, увидев женщину на трибуне законодательного собрания. Хотя за эти пять дней я обнаружил в себе столько удивительного и нового, что уже не знал, что со всем этим делать и уж точно могу сказать, что это удивительное и новое доставляло мне одни неприятности.

Неожиданно вернулся ветер. Вода покрылась рябью. Мелкие песчинки взвились над пляжем. Я прикрыл ладонью глаза. Жаркий сухой воздух бил в лицо. Захотелось пить. В сумке лежала коробка с апельсиновым соком, но с ним были связаны вечерние планы. А возвращаться в магазин, где меня поджидает жертва косметологии, было неразумно. В любом случае, хотелось мне пить или не хотелось, здесь делать больше было нечего. Подумав об этом, я тоскливо сплюнул на песок. «Делать больше нечего». Забавное слово это «больше». Лежать под изнуряющим солнцем в окружении дачников, лопающихся от примитивного счастья, и насильственно проталкивать в себя отвратительное пиво – что ж, возможно это и называется «что-то делать».

Порывы ветра несколько стихли. Я опустил руку и увидел, что женщина успела одеться и выпустить воздух из матраца. Её веселый спутник неуклюже топтался рядом, бросая в мою сторону взгляды голодного пса, которого сдерживает только крепкая цепь. Перед тем как уйти он выбрал момент и украдкой, чтобы «хозяйка» не заметила, показал мне кулак, похожий на небольшой арбуз. Я едва не расхохотался при виде этой детской выходки, показывающей всю степень его беспомощности. Пришлось спешно закурить очередную сигарету. Услышав мой хохот, он чего доброго мог сорваться с цепи, несмотря на всю её крепость.

Когда они скрылись за кустами, я тотчас выбросил нестерпимую сигарету и, быстро собравшись, пошёл домой. Шёл я медленно. Считал шаги. Совершенно неясно откуда взялась эта навязчивая потребность. Странно, но я мог в это время размышлять о чём угодно: счёт шел сам собою, словно бы на заднем плане сознания. С некоторым опасением я подумал, нет ли в медицине названия подобной потребности.

Но узнать точное количество шагов, отделяющих дом от пляжа, мне не удалось. Когда идти оставалось всего ничего, я споткнулся и едва не упал от изумления. За невысоким зелёным заборчиком, метрах в пятнадцати от меня, склонившись над клубничной грядкой, стояла женщина с пляжа. Типа, показавшего мне кулак, поблизости не было. Он бы, наверное, подумал, что я слежу за их милым семейством. Я не стал разглядывать особенности их дачного участка и ускорил шаг, успев только отметить, что их дом поменьше моего, а на крыше нет трубы. Я думал, что женщина меня не заметила, но ошибся.

Она вышла на дорогу, когда я открывал свою калитку. Она никуда не собиралась идти: просто стояла и смотрела.

Теперь она знала, где я живу, а я знал, где живёт она, впрочем, мне эта информация была без надобности. После того, как был показан тот кулак, я несколько охладел к дачным женщинам, поняв, что все они отмечены тавром принадлежности. Однако то, что мы оказались почти соседями и особенно то, что она вышла на дорогу само по себе было достойно некоторого удивления, но я настолько устал от зноя, от тяжести сумки и от назойливой необходимости считать шаги, что просто вошёл в дом и упав на диван заснул, успев лишь подумать, что глубокий сон без сновидений, как репродукция смерти. Что называется, похоже, но нет того совершенства.

Я получил возможность убедиться в этом через пять часов, когда неподалёку от моего уха дурным голосом заорал телефон. Я вскочил, толком даже не понимая, где нахожусь, и что за вопли сверлят сонное сознание. Сослепу сбил со столика пустую бутылку из-под портвейна. С громким стуком бутылка ударилась о кирпичную кладку камина и от неё откололось горлышко. Телефон смолк, удовлетворившись произведённым эффектом. На горящем экране чернело слово «сообщение». Сообщение пришло от одной старой знакомой. Она предлагала вечерком развеять печаль под крышей уютного ночного клуба.

Я несколько раз перечитал, пытаясь понять что это: грубая шутка или тонкое издевательство. Потом сонные мысли немного прояснились и я вспомнил, что как раз ей ничего не говорил о своих планах на отпуск. Морщась, точно от зубной боли, я нажал кнопку вызова. Она ответила сразу. В моём согласии, по-видимому, не сомневалась и услышав о какой-то даче за пятьдесят километров от ночных клубов, подумала, что это неудачное проявление юмора.

Посмеиваясь в душе, я повторил, что действительно нахожусь столь далеко и, к тому же, совершенно один.

Наконец она убедилась в моей правдивости и, не мудрствуя лукаво, заявила, что я, должно быть, свихнулся раз нахожу заманчивым подобное проведение досуга и попросила позвонить после того, как отремонтирую голову. Это была суровая честность. Я почувствовал лёгкое уважение к этой незатейливой, но здравомыслящей особе и решил, что непременно позвоню ей, если конечно сбудется пожелание, касающееся головы.

Я отворил дверцу тумбочки, чтобы убрать телефон: предчувствие подсказывало , что новых сообщений ждать едва ли стоит, да я и не желал их. Разговор оставил тягостное впечатление. Словно я лелеял и берёг от чужих прикосновений некую бесконечно драгоценную идею, возможно, сознавая её иллюзорность и утопичность, но тем сильнее продолжая лелеять и беречь. И вдруг заходит какой-то радикал-примитивист и с порога заявляет грубо и недвусмысленно, что сосуд, который я сберегал для особенного знаменательного дня, пуст, что субстанция, которую я избрал символом своего перерождения оказалась вакуумом.

И мне вдруг подумалось, что, невзирая на внешнюю весёлую простоту, эти примитивисты – страшные люди.

Будь моя воля, специально для них создал бы и записал восьмую заповедь, не менее значимую, чем семь общеизвестных: «Не прикасайся к чужим иллюзиям».

Телефон я однако не выключил, просто засунул в тумбочку. Не хотелось обрывать единственную нить, натянутую между городом и дачей.

В тумбочке что-то лежало. Я нагнулся. «Что-то» оказалось коробкой с патронами. Когда положил ее в тумбочку, я не помнил, да и не старался вспомнить.

В гораздо большей степени меня занимала программа на сегодняшний вечер, а вернее полное отсутствие таковой. У меня имелась водка и имелся апельсиновый сок: здесь фантазии заканчивалась.

Самочувствие было сносным. Это выражалось в отсутствии боли и тошноты. Что касается меланхолии и скуки: они, разумеется, были здесь, сидели рядом на старом диване и ухмылялись. Словно вопрошая, чем же я намерен заняться. Ответа у меня не было.


Вдруг я уловил какой-то неприятный въедливый запах. Я встал и принялся ходить по комнате, пытаясь определить его источник. Запах то отступал, то вновь накатывал, казалось он повсюду.

А потом в тишине одинокого дома раздался смех. Смех этот был надрывным и болезненным. Я смеялся и не мог остановиться. Несмотря на это, мною внезапно овладел страх. Я испугался собственного смеха. Смеха, вызванного тем, что источник запаха наконец отыскался. Вот уже неделя прошла с того дня, когда я последний раз мылся и менял одежду, а если вспомнить, что и бритвенные принадлежности были забыты в городской квартире... В общем, всё это были весьма странные поводы для смеха. Но, в то же время, это были весьма уважительные причины для того, чтобы съездить в город. Однако я понимал, что стоит мне перешагнуть городскую черту, и сюда я уже не вернусь, а если и вернусь, то ни в коем случае не один.

И странное упрямство твердило мне: «ты хотел этого, ты мечтал об этом, и это было тебе дано, так что плачь, смейся, упади на пол и стучи кулаками по старому паласу, но не смей даже думать о том, что где-то совсем близко, есть железнодорожная станция и зелёная электричка с деревянными скамейками внутри. У тебя будет время вспомнить об этом… через две недели, а пока сиди и дыши воздухом первозданной независимости».

Мой взгляд остановился на спортивной сумке. Придя с пляжа, я поставил её у дивана, забыв убрать спиртное в холодильник. И сок, и пиво, и водка оказались горячими и совершенно непригодными для питья.

Я разобрал сумку. Бросил подлый словарь к остальным книгам. Поставил остывать напитки.

После этого вскипятил воду в небольшой кастрюле. Грязь не доставляла коже неудобств, но её въедливый запах нагонял уныние.

На предметах уже лежал чуть заметный оттенок ранних сумерек. Жар начинал спадать. Лёгкий ветер пах цветущими полями. Мир вокруг меня сделался особенно уютным и немного печальным, но я не ощущал этого уюта и этой нежной печали – одно только раздражение и отвращение к предстоящей процедуре омовения.

Это и впрямь получилась отвратительная, неэффективная и крайне некомфортная процедура и уж точно не стоящая того чтобы её описывать. В общем, на то чтобы помыться и выстирать одежду понадобился целый час времени и целая бездна непечатных ругательств.

Одежду я развесил на перилах. На мне остались лишь джинсы. Запах больше не ощущался и, что самое странное, немного просветлела чёрная, точно мазут туча депрессии. На какое-то мгновение мне почудилось, что мечта совсем рядом, что она, быть может, на расстоянии вытянутой руки и ждёт, ждёт, когда небритый, пропитанный спиртом идиот увидит её. И будет огонь, потрескивающий в камине, будет книга на коленях, и тишина, и аромат сосны, и умиротворение, словом, всё то, что я рассчитывал купить, отсчитывая деньги старику.

Спешно, стараясь не спугнуть момент, я скатился по лестнице.

Рванул белую дверцу. Руки тряслись от нетерпения. Плеснул на четверть водки в стакан, оставшиеся три четверти заполнил апельсиновым соком. Задержал дыхание и не отрываясь влил в себя получившийся коктейль, закрыв глаза от странного мучительного наслаждения.

Холодная горько-сладкая жидкость. Прекрасная жидкость. Единственная вещь, понимающая, где таятся уязвимые места меланхолии. Пусть сварливые, вечно недовольные умники кричат, что глушить меланхолию водкой всё равно, что пытаться утолить голод водой: иллюзия заполненности, не дающая ничего, кроме обострённого ощущения пустоты на финише. Пусть кричат. В мире достаточно воды, чтобы вновь и вновь заполнять полости жизни.

Подействовало очень быстро. Будто мягкая тёплая шаль окутала тело и в теле этом проснулась сила, требующая пищи отнюдь не духовной. Я с лёгкой грустью вспомнил тот день, когда редела соседская поленница и сочное мясо, пропитавшееся дымом костра, таяло на языке. Это время прошло. Настало время эрзац-еды: всевозможных химических соединений, превращающихся под воздействием кипятка в сытные кушанья. Впрочем, я сам этого хотел.

Быстро поужинав эрзац-супом из пакетика с надписью «борщ», я решил, что пришла пора зажечь огонь в камине.

Подготовка прошла в какой-то необычайной торжественности. Точно финикийский жрец я слагал костёр, чтобы наконец-то порадовать своего Молоха. Убрал в пакет пустые бутылки, придвинул поближе к камину кресло и столик, на котором радовали глаз напитки и сигареты. Всё отчетливее проступали контуры старой идиллии на сером холсте хандры.

Сухое дерево занялось сразу. Энергия солнца, впитанная листьями, выпитая корнями из влажной земли бесцельно рассеивалась в темноте. Тяга оказалась превосходной: ни малейшего признака дыма в комнате. Я сел в кресло. Было очень удобно. Смешал отменную порцию водки и сока в стакане. Хорошо, что в доме есть холодильник. Коктейль получился немного крепче, чем в первый раз. Это тоже было хорошо. Я тянул холодную, обжигающую нёбо влагу и слушал шёпот огня.

Веки мои были опущены, точно старый театральный занавес, скрывающий декорации. И я не спешил поднимать этот занавес. Мне было достаточно того, что давал слух и того, что давали рецепторы вкуса.

Потрескивание и сладковатая горечь, и запах сосны, и покой: покой, показавшийся, мне в те короткие минуты безошибочным и совершенным. Словно всё, что случилось прежде, всё это бессмысленное блуждание по коридорам меланхолии, затянутым паутиной быта, всё было лишь смутным и болезненным предчувствием покоя. Не знаю сколько длилась эпоха смешного самообмана, быть может, десять минут, быть может, полчаса: я не смотрел на циферблат. Но точно знаю, что окончилась та эпоха, когда стакан опустел и старый театральный занавес поднялся, открыв взору декорации.

И это было грустное зрелище. Мир, скроенный из бледного картона, мир мутных пыльных стёкол, из-за которых скалятся тёплые статуи.

Я сдавил пустой стакан. Пальцы побелели. Я чувствовал себя кокаинистом, расплачивающимся за минутный рай. Точно я шёл по аллее: тёплая южная ночь, красивое пение птиц и, вдруг, конец тропы, и падение в выгребную яму. И всё это казалось вдвойне страшнее оттого, что не имело объяснения. Внешне ничего не изменилось. Да, огонь потрескивал в камине. Но это был просто огонь. Кучка деревяшек медленно обугливалась в окружении кирпичей и больше ничего. Неужели можно обрести покой оттого, что среди кирпичей обугливается кучка деревяшек? Абсурд… Коктейль. Терпкая горечь. Что это? Счастье? Дешёвая водка, разбавленная оранжевой мерзостью. Шесть дней алкогольного счастья и груда макулатуры на полу.

Тяжело дыша, я поднялся с кресла. Взял первую попавшуюся книгу. Сколько раз я читал эту чушь? Два? Три? Я сжал губы и бросил книгу в камин, с каким-то нелепым воодушевлением глядя на чернеющую бумагу. Огонь читал медленно, но я знал, что нет на свете более внимательного чтеца. Он ничего не пропустит. Ни одна буква не уйдёт от его пристального взгляда. Я засмеялся и одну за одной принялся кидать книги в огонь, без разбора, не глядя на обложки. Огонь бодро загудел. Невесомый пепел взвился над камином.

А потом я опомнился. Опомнился, когда половина книг превратилась в серый прах.Я сдавил голову ладонями и на какое-то время застыл, слушая, как гудит огонь и взбесившаяся кровь стучит в висках. Затем медленно подошёл к столу. Залпом выпил полстакана чистой водки. Вкуса я не почувствовал: обожгло немного. Я не понимал, что случилось, и не хотел понимать.

В психиатрии я не разбирался, но нечто подсказывало мне, что произошедшее книжное аутодафе вполне может иметь какое-нибудь хитрое медицинское название. Впрочем, мне было на это наплевать.

Книг было жаль. Я чувствовал досаду и дискомфорт, но эти ощущения слегка запоздали. Пепел – это итог, а итоги не пересматривают – их подводят.

Стало немного полегче, должно быть, от водки.

Хотел было включить телевизор. Не включил. Мой взгляд споткнулся об идиотскую ухмылку. Валет смотрел на меня, явно издеваясь. Рядом лежала книга. Та самая, которую я обнаружил на полке в кладовой, когда искал топор. Я протянул руку. Вернулся в кресло. Налил и выпил ещё. Быстро пролистал книгу, не вглядываясь в слова. Потом вернулся в начало. Зачем я взял эту книгу с телевизора? Кто забыл её в пыльной утробе кладовой?

Помнится, я хотел полистать её «как-нибудь, при случае». Что ж, случай представился. Я только что спалил в камине половину любимых книг. Прекрасный повод заполнить пустоту чем-то новым, пусть даже это будут стихи. Почему, нет? Я опять ощутил столь частое в эти дни раздражение.

Почему каждому своему действию непременно надо искать обоснование? На кой чёрт все эти прекрасные поводы, удобные случаи, все эти «зачем я взял книгу», «зачем я пью», «зачем я пошёл по той дороге, а не по этой». К чему весь этот идиотизм? Почему ничего нельзя сделать просто так?

Ещё немного водки. Никаких «зачем». Два глотка божественной гадости и все очень просто, слишком просто. Подбросил дров в камин Теперь огонь уже не имел значения, но я не хотел, чтобы он погас. Возможно, это было что-то вроде тени первобытного инстинкта, отголоска времён, когда слово «огонь» и «жизнь» обозначались каким-нибудь одним общим звуком. Впрочем, и сегодня идентичность последних букв указывает на их древнее родство.

Сделав данное филологическое открытие, я отхлебнул божественной гадости из горлышка и закурил. Опьянение, ставшее таким родным и привычным, накатывало и отступало, будто волны прибоя, оглаживающие прибрежные камни. Однако никакой радости я не испытывал. Представил свою знакомую, отплясывающую в свете переливающихся огней. Странно, но зависти не было. В сущности, какая разница. Там такая же водка, такой же апельсиновый сок и сигареты. Музыка? Но кто мешал мне включить магнитофон и заскакать по комнате? Люди? Да, людей здесь нет. Неужели всё сводится к ним? Но я никогда не ощущал такого приторного одиночества как на пляже, где было тесно и шумно. Свои люди? Но есть ли на этой земле хоть кто-нибудь, подходящий под это непонятное определение «свои». Я мутно посмотрел на тумбочку: «свои» молчали, и мне не в чем было их упрекнуть. Ведь я не мог составить компанию на развесёлой вечеринке, не мог одолжить денег, я вообще ничего не мог. Я стал голосом в телефонной трубке, а что такое голос? Звук и ничего больше, а город и без того полон звуков.

Я опустил глаза. Книга лежала на коленях. В бутылке водки осталось не больше, чем на четверть: буквы словно разбухли, и теперь теснились и наползали друг на дружку. Читать мне уже не хотелось. Принялся перелистывать страницы, всматриваясь в названия стихотворений. Шрифт названий был крупным, а что ещё нужно уставшему зрению? Впрочем, мне казалось, что названий вполне достаточно для общего впечатления.

Тут я сделал ещё одно филологическое открытие. Я понял, что стихотворение, в сущности, похоже на пакетик из-под недавно съеденного супа. На пакетике большими красными буквами написано «борщ», а на обратной стороне маленькие черный строчки рассказывают из чего этот «борщ» состоит, но я не читал этих строчек. Что они могли изменить? Разве что – отбить аппетит.

Названия мелькали… «Враг», «Неудача», «Воздаяние гордости», «Искупление», «Отрава». И под каждым названием неизвестный мне автор растолковывал из чего состоят все эти «Неудачи» и «Отравы», но это было не интересно, я без него это знал. По крайней мере, мне так казалось.

А потом передо мной возникло слово «Сплин» и пальцы замерли, потому что это было моё слово, слово, которое мне надо было вывести белой краской на красном полотнище и прибить эту вывеску над входной дверью большими гвоздями.

И это был тот самый единственный «борщ», состава которого я не знал, но хотел узнать чрезвычайно.

Я закурил очередную сигарету и сквозь зыбкую, изменчивую пелену дыма прочёл:

«Из урн потоками льёт черный холод нищий,
А недовольный всем брюзжащий плювиоз
На бледных жителей соседнего кладбища

И на предместия – туман смертельных грёз.

Худой, чесоточный, мой кот во мраке где-то
Всю ночь без отдыха скребёт бока себе,
И, зябнущий фантом, дух дряхлого поэта,
Печально жалуясь, блуждает по трубе.

И плачется сверчок… Дрова в печи дискантом
Аккомпанируют простуженным курантам,
И в кипе сальных карт средь грязных королей –

Одной старухи дар, погибшей от водянки, -
Болтает, хороня былой любви останки,
С зловещей дамой пик пустой валет червей».[1]

Несколько минут, прошедших с момента прочтения, в точности не запомнились, но, кажется, и запоминать-то особо было нечего. Должно быть, я просто сидел с каменным лицом и почти парализованным сознанием, ничего не видя перед собой. Однако, точно помню какой-то странный звук, какой-то скрип, тоскливый и жуткий, будто ржавые дверные петли ворчали по-стариковски на запоздалого ночного гостя.

Теперь я понимаю, что это был лишь треск поленьев, горящих в камине. Треск, неверно услышанный озадаченным мозгом. Теперь я понимаю.

Из того стихотворного ступора я вышел благодаря боли, ужалившей пальцы. Стлевшая до фильтра сигарета упала на раскрытую книгу, оставив на бумаге крохотную подпалину. Я стряхнул сигарету в камин и встал, не обращая внимания на ожог. Короткая ночь солнцестояния медленно наливалась соком. Свет я еще не включал. Стирающая детали полутьма казалась ощутимой физической субстанцией, вяло покачивающейся в такт с оранжевыми лоскутами огня. Скромная комната вдруг обрела зловещий готический колорит.

И мне сделалось страшно и неуютно в этой ожившей полутьме. Вспомнилась городская квартира: как улица нежно светилась за окном, и степенно катились неуклюжие красные трамваи, как соседи бранились за стеной и чьи-то шаги стучали по бетонной лестнице подъезда.

Я поднёс к глазам загадочную книгу. Возможно, какой-то мрачный дух этого дома подбросил её на полку кладовой в утешение новому хозяину. Я смотрел на пять строгих чёрных букв и боролся с искушением бросить их в камин. Мне ясно виделось как «сплин» съеживается и распадается, обращаясь в пепел. Это была заманчивая картина. Она была заманчива в своей простоте. Но я сдержал себя, зная, что это ложная простота. Пойти у неё на поводу, означало уподобиться человеку, перед которым встало нечто ужасное и злобное; и который во имя спасения взял нож и лишил себя глаз. Но какой смысл в этом жесте? Неужели человек надеялся спастись, спрятавшись под покрывалом тьмы? Неужели он не знал, что зверь куда опаснее и страшнее в темноте? Что толку закрывать перед ужасом глаза, если все равно ощущаешь его дыхание и слышишь мягкую вкрадчивую поступь? Что толку играть в прятки со зверем в его собственной норе?

Зверь, тьма, мрачный дух дома… Удивляюсь, как все эти вещи могли прийти на ум, обывательски неизощренный и, если не совсем практичный, то по крайней мере, занимающий весьма ортодоксальную жизненную позицию. Что называется: «он был герцогом, и девиз на его гербе был прост: «Сидя за трапезным столом, гляди в тарелку».

Так я и делал всегда, нанизывая на серую нить жизни одинаковые бусины-дни: не было ни тьмы, ни духов, ни сплина.

«Болтает, хороня былой любви останки,

С зловещей дамой пик пустой валет червей».

Я положил книгу на телевизор и взял карту, найденную под диваном в тот день, когда осела пыль, взметнувшаяся из-под колёс фургона. Ухмылка исчезла. Лицо вальта было бледным, лишённым выражения. Я вглядывался в это лицо, искал в нем знакомые черты. И находил, находил, понимая в то же время печальный комизм этого поиска.

Вспомнил про оставшуюся в городе бритву, провёл пальцами по верхней губе. Да. Всё сходится. Это я. Это зеркало, в которое я смотрю пять дней напролёт. Это зеркало ухмылялось мне. Это я выпал из колоды незаметно для всех. Меня забыли на этой даче и не думаю, что они заметили эту потерю. Не такая уж важная карта валет, к тому же «пустой».

Именно «пустой». Я хотел узнать, из чего состоит этот «борщ». И оказалось, что он пустой, а все компоненты лишь видимость и подделка. Единственное, что оставалось неясным – это «зловещая дама пик».

Не она ли пыталась осторожно войти, пока я в ступоре сидел у огня? Пыталась, но не вошла, наверное, испугавшись ворчания ржавых дверных петель. И кто скажет, выиграл ли я, избежав этой встречи?

Надо уезжать…. Такая простая мысль. Как много надо вытерпеть, чтобы одна простая мысль пришла на ум. Пять дней и одна простая мысль. Надо уезжать. Совсем. Никогда не возвращаться одному, лишь в компании. Жарить мясо, нести разную пошлую чушь, избивать до полусмерти инвалидов, играть в карты и пить, пить, пить, пока жгучая дрянь не встанет поперёк горла, пока проклятый мозг не захлебнётся и не замолкнет. Пить, пока есть силы бороться с тошнотой.

Я схватил со стола водку, с какой-то залихватской злобой выпил всё до капли, и в самое последнее мгновение остановил руку, уже занесённую для того, чтобы расколотить о стену бутылку. Она глухо стукнулась о палас и закатилась под кресло.

Я тяжело опустился на диван и замер, сжав голову ладонями.

Уже почти стемнело. Потухающий очаг походил на луну, мелькающую в прорехах хмурого ночного неба.


Надо уезжать. Но куда? Неужели там лучше? Неужели там будет другое небо над головой, или другая Земля под ногами? Или там одиночество другого сорта: более весёлое и уютное? Или тошнота и боль там приятнее и проще? Да, там есть многие неплохие вещи. Там есть горячая вода, есть станки для бритья и куча телевизионных каналов, есть клубы, дискотеки, и парки с плюющимися водой фонтанами. Но какой во всём этом смысл? И вообще, что обозначает это трижды проклятое слово «смысл»?

Уже потом, много позже, мне представился случай ещё раз поразмышлять об этом и под рукой, к несчастью, оказался толковый словарь, обещающий такое простое решение проблемы, что даже не верилось.

Помню, с каким ощущением я открывал эту лживую книгу – с ощущением, что я ухватился за какую-то эзотерическую ручку, привинченную к эзотерической двери. Это ж надо было додуматься до такого.

Отыскав нужную страницу, я прочёл следующее: «Смысл. Внутреннее содержание, значение, чего-нибудь, постигаемое разумом».[2]

Это было великолепно сказано. Всё равно, что на вопрос надоедливого ребенка: «Почему трава зелёная?» ответить: «Всё дело в хлорофилле, сынок», подразумевая фразу «отойди и не мешай умным людям».

Однако, мне не хотелось отходить и я сделал ещё одну попытку, предположив, что это тонкая аллюзия и ответ надо искать совсем в другом месте, в разделе на букву «з», где притаилось слово «значение».

Я нашёл это слово и засмеялся злым искусственным смехом, жалея об одном: что этой книги не было под рукой в тот день, когда огонь учился читать.

«Значение – это смысл, то, что данный предмет обозначает».[3]

Это было изысканное издевательство, чем-то напоминающее старую детскую забаву, когда у какого-нибудь мальчугана отнимают шапку товарищи-злодеи и начинают её перебрасывать друг другу, веселясь и упиваясь своей безнаказанностью.

Смысл – это значение.

Значение – это смысл.

Шесть миллиардов идиотов топчут планету, а через какую-нибудь сотню лет все они буду лежать в земле и их буду топтать другие. Вот и весь смысл. Вот и всё значение. Конвейер по производству праха. А слова «культура», и «цивилизация» просто бирки, висящие на большом пальце ступни.

Да, надо уезжать, но уезжать некуда.

Очаг давно погас, а я все сидел, обхватив голову ладонями, не включая электричества. Потом, незаметно для себя уснул. Впереди меня ожидало утро шестого дня, дня во всех отношениях знаменательного.

Началось все с того, что в половине седьмого утра я упал с дивана, неловко повернувшись во сне, и пребольно ударился левым локтем.

Не знаю, что это было: легкий вывих или тяжелый ушиб, в любом случае, сустав опух и рука практически перестала сгибаться. Самое отвратительное, что первоначальный приступ страшной боли, от которой лоб покрылся каплями пота, оставил после себя непроходящую ноющую ломоту, не слишком сильную, но вполне достаточную для того, чтобы все мои мысли сосредоточились на том, как от нее избавиться.

Не в силах ничего изобрести, я пошел к колонке и подставил локоть под струю ледяной воды. От этого полегчало, но стоило убрать руку, как боль возвращалась, точно большая назойливая муха.

Потом я вспомнил о бутылке пива, лежащей в холодильнике. Невесть какое обезболивающее, но все же.

Вспомнив о пиве, я вдруг с удивлением осознал, что вчерашняя водка не вызвала никаких последствий. Ни боли, ни тошноты – ничего. Мне была предоставлена возможность остановиться, но нелепое падение с дивана все испортило.

На то, чтобы опустошить огромную холодную посудину, мне потребовалось каких-нибудь сорок минут. И помогло это пиво: ноющая ломота отступила и, хотя я по-прежнему не мог согнуть руку, появилось даже некоторое подобие хорошего настроения.

Воздух был изумительный. Со стороны холмов дохнуло свежестью, точно за ними шли невидимые дожди. Я облачился в высохшую за ночь одежду: вчерашний запах исчез. Ткань приятно холодила кожу. Какое-то символичное обновление почудилось мне во всем этом. Обновление через падение и боль. Червонный валет продолжал глядеть с телевизора и растрепанная книжица лежала рядом, но мне не хотелось думать о вчерашнем и особенно о том, как сухая бумага корчилась в камине.

Я отнес в овраг пустые бутылки, не забыв и ту, которая закатилась под кресло.

А затем сложил в старое жестяное ведро серый прах и, выйдя за ограду, торжественно развеял его над дорогой, после чего помянул безвременно усопших порцией горячей лапши с соевым мясом, символизирующим бренность всего земного.

Вероятно, мое настроение сделалось бы совсем замечательным, если бы не скука. Но произошедшее обновление наполнило меня неизъяснимым мужеством и, взяв верную сумку, я отправился к местной «аптеке», дабы купить чего-нибудь от скуки. Было что-то около девяти утра. Дневная яркость гармонично сочеталась с прохладой. Шаги были легки и пружинисты. Я шел и считал их, плюнув на вчерашние опасения. В конце концов, кому какое дело до того, что по пыльной дороге идет небритый человек с большой спортивной сумкой и тихо считает шаги?

Войдя в магазин, я к великому облегчению увидел, что за прилавком чинно и величаво стоит богиня здравого смысла. Она поздоровалась со мной и заговорила о погоде. Я понимал, что ей в равной степени безразличны и я, и погода, но всё равно, мне был приятен этот звук человеческой речи.

Учтиво побеседовав с богиней, я купил пять бутылок водки и две литровых коробки томатного сока, решив призвать гомеопатию на борьбу с «синдромом красных пятен».

Помню, как я вышел из магазина, как поглядел на чистое небо, закинув тяжёлую сумку на плечо. Помню, как вновь принялся считать шаги. Единственное, чего я не помню – это сколько шагов я успел насчитать к тому моменту, когда хорошее настроение умерло от инсульта.

Я почувствовал сильный удар в спину в область правой почки и жгучую боль, от которой едва не свалился на дорогу.

Я резко обернулся. Ошарашенный мозг успел только отметить, что их трое и что двое почему-то кажутся смутно знакомыми, после чего меня потряс ещё один удар, на этот раз в левую скулу. И, как ни странно, этот второй удар, словно включил в голове мощный компьютер, за долю секунды обработавший информацию и сделавший выводы. У существа, ударившего меня в скулу, не хватало левой руки, а испитое страшное лицо покрывали следы недавних побоев. Второй любитель дешёвого портвейна тоже был здесь. Третьего я не знал точно, такие лица не забываются. Фотографию его лица вполне можно было поместить в энциклопедическом словаре рядом со словом «дебильность», как величайший образец наглядности. Просто слово «дебильность» и фотография, никаких объяснений и расшифровок: все характерные признаки были «налицо», если выражаться каламбурным языком.

Все трое были сильнейшим образом пьяны, что, по-видимому, являлось их нормальным состоянием.

Думается, что меня спасло именно это. Я не слышал, как они очутились за моей спиной, и им ничего не стоило окружить меня, повалить на дорогу и испинать до полусмерти.

Однако их разрушенные мозги не могли тактически мыслить. Удивительно, как меня вообще ухитрились узнать. Непонятно, на что они рассчитывали, сгрудившись передо мной и выкрикивая ругательства. Возможно – на то, что я ввяжусь в драку, заведомо для меня безнадёжную. Их было трое, а у меня не сгибалась левая рука, и компьютер в моей голове учёл эти факты.

Я увернулся от третьего удара, который вполне мог окончиться сломанным носом и, сделав ловкий обманный выпад, бросился бежать.

Этого они не ожидали. Позади раздался злобный отчаянный рёв и следом – топот. Они пытались догнать, но даже со своей тяжёлой сумкой, на их жалком фоне я смотрелся олимпийским чемпионом по спринту. Понятия не имею, в какой момент прекратилась бессмысленная погоня: я не оглядывался. Остановился я лишь поняв, что ещё немного бега, и я свалюсь в эту пыль, и буду лежать в ней, пока они не найдут меня и не добьют, прекратив мучения.

Кинул сумку в траву. Бутылки жалобно зазвенели, но, похоже, ни одна из них не разбилась. Хрипло надрывно дыша открытым ртом, я прислонился к какому-то забору, ничего не понимая и чувствуя только раздирающую боль в груди, точно лёгкие, были набиты опилками.

Семена, посеянные моими друзьями в тот безумный день, начинали давать всходы. Но друзья уехали, и я остался единственным кандидатом на роль жнеца.

Дыхание медленно восстанавливалось, гудящие от напряжения ноги вновь обретали способность ходить, и я ощутил как во мне начинает просыпаться бешенство.

Я знаю, что меня спасли ноги, но мои преследователи так никогда и не узнают, о том, что спасло их. А это был, в сущности, пустяк: во время своего полуслепого бегства я по ошибке свернул не в тот переулок, значительно удалившись от дома. Их спасли те тридцать минут, которые я потратил на возвращение. Не будь этих тридцати минут, вернувших мне здравый смысл, я достал бы из-за холодильника одностволку, набил карманы патронами и не прячась, открыто, как на войне пошёл назад к магазину. И если бы они всё ещё были там, что вполне вероятно, то, по крайней мере, одного из них: однорукого, ударившего меня в лицо, я застрелил бы без всяких сомнений.

Вероятно, какой-то великодушный покровитель инвалидов направил мои ноги по ложному пути, в конце которого я понял, что каким бы вредоносным и бесполезным не было человеческое существо, тюремный срок за его убийство будет не намного меньшим, чем за убийство благодетеля нации. Более того, даже простая прогулка по улице с ружьём наперевес опасна: повсюду хватает законопослушных амёб, начинающих нервничать при виде оружия. Один телефонный звонок и я навсегда распрощаюсь с разрешением. Был, конечно, ещё топор, лежащий под крыльцом, но какое бы бешенство не клокотало во мне, какое бы состояние аффекта не одолело меня, я не смог бы убить топором. Для этого надо иметь за душой нечто большее, чем бешенство и аффект.

В результате, пропитавшись здравомыслием, по пришествии домой я оставил ружьё мирно стоять за холодильником, Бешенство сменилось апатией и безразличием ко всему. Даже встающие в сознании образы той троицы начали казаться чем-то несуразным и несущественным. Мне не было ни хорошо, ни плохо. Я не испытывал ни жажды, ни голода, ни потребности курить. В голове не возникало ни единой мысли. Я просто сидел в кресле и неподвижными стеклянными глазами смотрел в пустой холодный камин.

Потом я встал. Достал из сумки бутылку. Налил полный стакан и выпил, запив остатками апельсинового сока из вчерашней коробки. Выпил не оттого, что мне хотелось напиться. Выпил просто так.

Закурил, время от времени одинаковым механическим движением стряхивая пепел в камин. Закурил просто так, а не оттого, что мне хотелось курить.

Покурив, я вновь налил полный стакан. Открыл коробку с томатным соком. Красное пятно стояло перед глазами.

Достал из тумбочки телефон. Не помню зачем.… Кажется, хотел обзвонить друзей. Пожаловаться или что-то в этом роде.

А затем в моей голове словно повернулся какой-то тумблер. Я размахнулся и изо всех сил швырнул телефон через всю комнату. Маленькая черная трубка врезалась в сосновую стену и с хрустом разлетелась на части. А я закрыл ладонями лицо и закричал. И это не был крик боли или отчаянья. Я кричал не потому, что мне хотелось кричать. Я кричал просто так.

Истратив имевшийся в лёгких воздух, я достал вторую бутылку. В третий раз наполнил стакан и, выпив, улыбнулся красному пятну.

Красное пятно тоже улыбнулось мне. Я закрыл глаза, тихо проваливаясь в алкогольную темноту. Какие-то звуки, похожие на гул далёких голосов, копошились в сознании, постепенно удаляясь. Потом всё стихло, наступило состояние, которое медицина окрестила патологическим сном.

Никогда, ни до, ни после, пробуждение не было столь страшным. Я проснулся от жжения и спазматической боли, охватившей левую половину груди. Я скорчился в кресле, чувствуя, как жуткий мятный холод крадётся вдоль позвоночника к ногам.

Вероятно, это была банальная аритмия, но тогда у меня не было возможности размышлять о диагнозе, и лишь одна чёткая как почтовое уведомление мысль заполнила собою весь мир: «Ну вот и всё». И эта мысль отнюдь не была нелепостью или преувеличением. Нет, она вполне соответствовала конвульсиям, которыми моё сердце решило напомнить о своём существовании.

Случись что-то действительно серьезное, у меня не было ни единого шанса. Осколки телефона лежали на паласе, смеясь над тем, как я корчился и жадно хватал воздух трясущимися губами.

Единственное жалкое подобие лекарства стояло на столе, и к нему не прилагалась инструкция. Оно могло помочь, но могло и убить. Однако, паническое предчувствие смерти не оставляло времени на такие пустяки, как сомнения, и я не стал сомневаться, а взял со стола бутылку и, запрокинув голову, глоток за глотком принялся вливать в себя тёплое прозрачное зелье.

Ни жжение, ни горечи я не почувствовал. Сердечный сбой, словно парализовал восприятие, и я не остановился, пока не выпил всё до капли.

Полегчало почти сразу. Подброшенная монета упала правильной стороной к верху, но во мне не было радости.

Я проспал очень долго: за окном уже начинало едва заметно смеркаться. С интересом отметил, что рука сгибается и почти не болит.

Выкурив сигарету, я сходил к колонке, умыл лицо ледяной водой. Шатало от слабости. За все эти дни я почти ничего не ел, но есть не хотелось даже просто так. Вместо еды я свинтил крышку с третьей бутылки и, смешав в стакане водку с томатным соком, поужинал.

Гул далёких голосов вновь поселился в голове. Разноцветные пятна вспыхивали и гасли в самых неожиданных местах. Это было красиво. Я ходил по комнате, что-то бормоча себе под нос, кажется, опять считал шаги. А потом, будто электрический разряд пронзил меня. Я хотел закричать, но получился лишь какой-то жалкий мяукающий звук. С улицы, расплющив нос об стекло, на меня смотрел однорукий. Лицо его походило на посмертную маску. Я смотрел на него, а он на меня и разноцветные пятна вспыхивали и гасли в тишине. Потом однорукий исчез, но ещё несколько секунд казалось, что я вижу сальный след от его носа на стекле.

Атмосфера дома наполнилась смутной угрозой. Стараясь ступать как можно мягче, чтобы не заглушать посторонних звуков, я прокрался на кухню и достал из-за холодильника зелёный чехол, в котором лежала одностволка. Вернулся в комнату, прислушиваясь и озираясь. Вытащил из тумбочки коробку с патронами. Зарядил ружьё и, положив палец на спусковой крючок, стал ждать, не появится ли в окне однорукий. Ладони взмокли от напряжения. Цевьё стало скользким. Так никого и не дождавшись, я с осторожностью сайгонского партизана обошёл дом и закрыв ставни, повесил на них большие замки, снятые в день переезда. Вернулся в дом, закрыл входную дверь на замок и на толстый уродливый крюк. Зажёг свет. С закрытыми ставнями комната сделалась похожей на склеп, зато стало немного спокойнее.

Выпил ещё стакан красного коктейля, выкурил ещё сигарету. Страх медленно, нехотя уходил. Цветные пятна продолжали вспыхивать по углам, но их я не боялся.

Попытался припомнить какой сегодня день недели. Оказалось, что пятница, по крайней мере, переезжал я точно в воскресенье. Что ж, недели будет вполне достаточно. Решил, что непременно уеду в понедельник. Всему должна быть мера. Никогда ещё я столько не пил, никогда не кричал без причины, и не разбивал о стену телефон. Не жёг книги и не видел одноруких в окнах. Я был самой обычной человеческой единицей, от которой цивилизации ни пользы, ни вреда. Я такой же, как мои друзья, такой же, как люди на пляже, такой же, как однорукий и его собраться. В самом деле, какие у меня основания заявить, что от меня больше пользы, чем от однорукого? То, что я читаю иногда разную ерунду? То, что я хожу в спортзал по субботам? Или то, что я бывает кидаю монету в шапку, которую мне протягивает существо ещё более бесполезное, чем я?

А что же другие, полезные, так называемые гении и благодетели, все те, благодаря кому у меня есть что читать, есть куда ходить по субботам; все те, придумавшие окружающую меня действительность? Какая от них польза? Всё, что есть у меня, от зубной щётки до компьютера, придумано ими – полезными. Они набычившись шли напролом, украсив головы острыми рогами идей. И всё это для того, чтобы миллиарды бесполезных имели возможность читать и ходить в спортзал по субботам, чего, впрочем, большинство из них не делает.

Бесполезным всё преподнесли на блюдечке; им не к чему стремиться, незачем думать; всё уже давно придумано за них. Значит вырождение не следствие ошибок, а закон цивилизации. Нельзя слишком долго засевать одно и то же поле – земля истощится, и однажды вместо пшеницы взойдут сорняки и сеятель умрёт от голода, а вскоре и сорняки передушат друг друга в борьбе за глоток воды.

Я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Никакого сна. Чтобы уснуть надо продолжать пить. Однако две вещи сдерживали меня. Я боялся повторения спазмов, но ещё больше того, что в следующий раз увижу однорукого не за окном, а, скажем, спускающегося по лестнице со второго этажа. Поэтому я пил, но пил понемногу, сильно разбавляя водку красным солёным соком.

Уеду в понедельник. Непременно уеду в понедельник. А что если… Весёлая, прямо таки, залихватская мысль заговорщицки подмигнула мне из чёрного ружейного ствола. Что если прямо сейчас, не вставая с дивана, взять и разнести себе голову. Едва ли это больно… Услышит ли кто-нибудь выстрел? Вероятно, нет. Когда меня найдут? Очевидно, не раньше, чем через две недели. Вот удивятся друзья, узнав, как герцог развлекается на даче. Впрочем, надолго их удивления не хватит, да и к чёрту друзей. Интересна сама идея. Единственная неприятность, как я буду лежать целых две недели. Жара. Мухи будут летать, хотя откуда мухи возьмутся в наглухо запечатанном доме. В любом случае, мало приятного. Едва ли найдется идиот, пожелающий после купить дачу. Но какова идея…. Взять и застрелиться. Не от отчаянья, не от нищеты, не от несчастной любви. Застрелиться просто так. Словно тебе говорят: «Живи!», а ты отвечаешь: «А мне лень жить». Какой плевок в лицо этим «полезным».

Я вовсе не собирался этого делать, но всё-таки сел на деревянный подлокотник дивана и, уперев ружьё прикладом в пол, положил подбородок на ствол, однако дотянуться до спускового крючка не смог.

Тогда я выбрал книгу потоньше в жестком переплёте и, вернувшись в исходное положение, втиснул её в спусковую скобу. Посидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. Забавно было так сидеть, сознавая, что одно незатейливое движение руки может всё прекратить.

Вспоминая о той десятиминутке, когда я сидел, положив подбородок на ствол заряженного ружья, мне кажется, будто чья-то ледяная ладонь ложится на затылок. Это была очень глупая и опасная забава. Я прежде никогда не стрелял из этого ружья и понятия не имел, насколько чувствителен его спусковой крючок.

Разумеется, я был очень осторожен, но только чудо спасло меня от смертельного движения, когда раздался стук.

Громко и отчётливо кто-то постучался во входную дверь.

Я отшвырнул книгу и замер, изо всех сил стиснув ружьё. Мне почудилось, что я превратился в огромное ухо, прилепленное к дивану, впитывающее тишину, и боящееся того, что в эту тишину что-то прокралось.

Вслушивалось огромное ухо, должно быть, секунд десять, но ему показалось, что между теми секундами время замирало, чтобы вместе прислушаться, не повторится ли стук.

А потом огромному уху почудилось, что оно превратилось в человека с ружьем, сидящего посреди склепа и слушающего, как чьи-то когти скребут по тяжелым плитам.

Удивительно, какие странные образы способны иногда выскакивать из сознания в минуты ужаса. Я видел эту картинку очень давно. Помниться, она впечатлила меня, но постепенно забылась. А теперь выскочила из прошлого и встала перед глазами столь ясно, что я едва не выстрелил в безумное лицо Сатурна с картины Гойи.

Стук послышался в третий раз и был он громче и требовательнее прежнего.

Я встал и на деревянных ногах проковылял в сени. Зажег свет. Направил одностволку на дверь. Массивный крюк уже не казался надежным. Каким-то смятым бесформенным голосом я спросил «кто стучит», пытаясь надеяться, что это сосед по даче пришел требовать назад свои дрова, а не проголодавшийся Сатурн из «Дома глухих».

Но когда из-за двери послышался длинный сбившийся ответ, все прошло. Все снова стало нелепым, скучным, обыденным, хотя, как сейчас понимаю, вовсе таковым не являлось.


Я попросил подождать минуту. Пошел в комнату и спрятал ружье с патронами под диван. Потом вернулся и открыл дверь, не чувствуя ничего кроме усталости и желания уехать.

Она зашла нерешительно и стыдливо замерла на пороге, нервно потирая тонкие ладони.

Я отступил, открывая путь и делая пригласительный жест. Она вошла, глядя на старый палас. Я опустил крюк и вошел следом.

Когда нас разделяла дверь все было проще, теперь возникла неловкость. Впрочем, неловкость испытывала она, а не я.

Я просто молчал и смотрел. На ней были джинсы и белая футболка: типичный дачный наряд. В нем она выглядела не столь отменно, как на пляже в купальнике, к тому же во всем: в растрепанных волосах, в выражении лица, в осанке сквозила какая-то потерянность, как мне казалось вовсе ей не свойственная.

Я подумал, что еще пять минут тишины и я просто сяду в кресло и буду дальше пить водку с томатным соком и смотреть на разноцветные пятна, быть может, разожгу огонь и включу телевизор, словно никого в доме нет. Пусть себе стоит и потирает ладони хоть до утра, или ложится на диван и спит, мне все равно.

Однако она и сама поняла, что молчание в большей степени мое, чем ее право и с немыслимым усилием, точно ребенка на свет производя, стала выдавливать из себя речь:

-Я знаю… вернее я чувствую, как… как все это глупо … Может быть … Но вы понимаете?

Странный вопрос. Я молчал и слушал.

-Может быть завтра… Я не знаю… Может быть… но сегодня…сейчас…

Я ждал, задумчиво глядя на нее и с трудом преодолевая желание выпить и закурить.

Она немного помолчала, отрывисто, громко дыша:

-Я знаю это глупо… Но мне некуда больше пойти…Понимаю… Я уйду сейчас…Вот только…

Во мне вдруг проснулся смешанный с веселостью интерес и, воспользовавшись паузой, я спросил:

-Вы называете комнату, в которой стоите «есть куда пойти»?

Она вскинула голову и что-то надменное блеснуло в глазах, что-то, напомнившее мне, как на пляже ее огромного размера спутник, жалко разводил руками и оправдывался, слушая как его при скоплении народа, обзывают дураком.

-Я все понимаю. Я сейчас уйду. Это действительно глупо. Простите.

Мне понравилась эта первобытная генетическая гордость, прозвеневшая в голосе. Четкие рубленные фразы, вместо невнятного шелеста.

-Куда же вы уйдете, - спросил я с интересом, но интерес на этот раз смешался уже не с веселостью, а с уважением, - сами ведь сказали, что идти некуда, а я человек добрый, к тому же скука заела. А что до глупости и нелепости, так это чушь. Мы дети нелепости. Нелепость – наша мать. Все нелепо и все нелепы. Так что располагайтесь в моем нелепом замке, пейте мои нелепые вина, дышите моим нелепым воздухом. Пользуйтесь гостеприимством нелепого герцога.

Никогда прежде я не произносил столь шутовских речей с таким серьезным видом, а когда произнес, сделалось досадно и стыдно. Я подумал, что она и меня сейчас обзовет дураком, но она вдруг рассмеялась на удивление задорно и весело. Моя глупая выходка разрушила нерешительность и стыдливость, чего я никак не ожидал.

-Что ж, я очень рада, герцог, раз уж вам нравится так себя называть. Тогда и я не буду набиваться с никому не нужными именами. Будем просто считать, что графиня решила нанести визит своему высокородному соседу.

Только этого мне и не хватало. Мою речь неверно истолковали. Мне сделалось досадно вдвойне. Если я чего и боялся, то уж точно не того, что она уйдет, а того, что обзовет дураком.

Было интересно, что привело ее сюда: одну, ночью, с потерянным видом и растрепанными волосами, а теперь все пропало. Она решила, что я предлагаю ей крышу над головой, галантно отнекиваясь от каких бы то ни было объяснений под видом идиотской игры в каких-то доморощенных герцогов и графинь. Вместе с тем было понятно, что просить объяснений уже поздно. После такой просьбы меня назовут уже не дураком, а как-нибудь поизысканней. Я злился на себя и не знал, что сказать. К тому же я уже порядком устал от перемигивания разноцветных пятен. В голове стоял какой-то зловещий гул. Жутко хотелось выпить. Но графиня ничего этого не замечала, потому что пока я стоял и злился, она, решив, что после всего сказанного, можно чувствовать себя как дома, взяла с телевизора ту самую книгу и принялась ее листать, прислонившись к боковине дивана.

Я же тем временем закурил, задумчиво пуская к покрытому цветными пятнами потолку сизые кольца. Таким образом, каждый был занят своим делом, и молчание казалось естественным и оправданным.

Когда послышался ее голос, я уже слегка успокоился и, не глядя в ее сторону, раскладывал дрова в камине.

-Бывают дни, - с землею точно спаян
Так низок свод небесный, так тяжел,
Тоска в груди проснулась, как хозяин,
И бледный день встает с похмелья зол.

И целый мир для нас одна темница,
Где лишь мечта надломленным крылом
О грязный свод упрямо хочет биться,
Как нетопырь в усердии слепом.

Тюремщик-дождь гигантского размера
Задумал нас решеткой окружить.
И пауков народ немой и серый
Под черепа к нам перебрался жить…[4]

-Хватит! – крикнул я.

Она подняла взгляд. В ее левой руке была раскрытая книга, а в правой злополучный червонный валет. Она показала мне его.

-Это вы, герцог? Ваша фотография? – ни тени издевательства или насмешки, скорее какое-то немыслимое, странное сочувствие послышалось мне в ее голосе.

Я подавил злобу в интонации, но, вероятно, она осталась во взгляде:

-А вы, должно быть, дама пик? – спросил я, вновь закуривая.

-Я?.. Куда мне до нее. А вы, я гляжу любите Бодлера?

-Терпеть не могу Бодлера, - ответил я морщась, не поняв даже о чем она: навязчивый гул не давал собраться с мыслями. Впрочем, хорошо, что не понял, иначе, наверное, спросил бы «кто это такой» и появился бы еще один повод назвать меня дураком. Что ж, теперь я хотя бы знал, кто издевался надо мной в ту ночь, когда я жег книги и впервые думал о том, что надо уезжать.

-Надо любить книгу, чтобы довести ее до такого состояния, да еще и взять с собой на дачу.

Я уже начинал сомневаться, что недавно она смотрела в пол и лепетала неразборчивую чепуху, должно быть, мне это почудилось.

-Оставим Бодлера в покое, - сказал я, продолжая морщиться, чувствуя, что если сию минуту не выпью, это гул доведет меня до белого каления.

Я подошел к столику и, смешав водку с томатным соком в двух стаканах, протянул один из них графине.

-Хотите выпить?

То, что произошло следом оказалось удивительным даже для меня, считавшего, что весь арсенал удивлений исчерпан, а сундук, в котором они хранились, уже затянулся паутиной.

Как угодно могла отреагировать графиня на мое невинное предложение. Могла согласиться, могла отказаться под одним из бесчисленных предлогов, да мало ли, что она могла.

Но вместо всего этого она вдруг вздрогнула и лицо ее исказилось. Это было уже не потерянное, а какое-то затравленное выражение. Будто я не пригласил её к столу, ни к чему в общем не обязывая, а накинул на шею верёвку и потащил к перекладине.

Она буквально вжалась в боковину дивана, точно это была последняя шлюпка с «Титаника» и, разлепив губы, то ли спросила, то ли сказала, то ли просто выронила на пол слова:

- Вы … вы пьёте?

Я до такой степени опешил, что, прикуривая очередную сигарету, запалил фильтр вместо табака, задохнулся едким чадом и чертыхнувшись швырнул испорченную сигарету в камин. Она стояла всё так же, прижавшись к дивану. Не будь его, она, наверное, отступала бы, пока не уткнулась в стену.

- Я пью? – переспросил я, делая шаг по направлению к ней, но остановился, увидев как она напряглась и, словно даже ощетинилась изнутри, подобно волчице, окруженной псами. Книга и карточный валет лежали на паласе.

- Я пью? – ещё раз повторил я, и какой-то идиотский смешок смешался неожиданно с произнесёнными словами.

- Я пью?! – заорал я совсем уж для себя неожиданно и мощнейшей волной из моих лёгких вырвался безумный, в прямом смысле сумасшедший хохот.

Согнувшись пополам, схватившись руками за играющий спазмами живот, я изрыгал из себя дикие истеричные звуки. Слёзы брызнули из глаз и покатились по лопающемуся от напряжения лицу. Я чувствовал, что этот облепленный кавычками смех вот-вот убьёт меня, но не мог остановиться.

В самом деле. Я пью! Как всё просто. Сожжённые книги, разбитый об стену телефон, сердечный приступ, тошнота, галлюцинации, запертые ставни, ружейный ствол, приставленный к голове. Неужели я пью? Неужели я действительно всего лишь пью? А червонный валет? А троица дебилов, от которых я бежал по ухабистой улице? А книга на полке кладовой? По-видимому, я действительно пью, вот ведь незадача.

Когда смех пощадил полузадохнувшегося мученика, я увидел, что графиня, как ни странно, не сбежала. Она стояла всё там же – у дивана, только выражение её лица несколько изменилось. Это, пожалуй, была уже не затравленность, а самое настоящее неподдельное отчаянье. Я понял, что с глаз её точно шоры упали. Я понял, что только сейчас, только в эти несколько последних минут она увидела всё: и осколки телефона, разлетевшиеся по паласу, и мёртвые окна, заблокированные ставнями и моё жуткое заросшее волосами лицо.

Монотонный гул стоял в голове. Хохот ушёл, и образовавшийся вакуум, заполнила какая-то тупая бычья злоба.

- Я пью? – промычал я, приближаясь к графине – Значит, я пью? А ты что, дура, думала я делаю? Играю на скрипке? Пою серенады? Сажаю цветочки в огороде?

Это был страшный момент, о котором я не перестаю вспоминать с отвращением. Мне кажется, что, в сущности, это был уже не я, а кто-то другой, вселившийся в моё тело и подавивший моё сознание.

Она не успела увернуться, когда я наотмашь хлестанул её ладонью по лицу, воспламенив на нежной щеке четыре алых полосы, продолжая при этом выкрикивать какие-то ругательства.

И вдруг всё исчезло: потерянность, затравленность, отчаянье. Глаза её заискрились зелёными огоньками болезненной гордости и, сжав пальцы, она изо всех маленьких сил ударила меня по той самой скуле, к которой утром приложился однорукий. Вероятно, от этого наложения ударов, я ощутил нешуточную, не женщиной причинённую боль.

- Ага! – захрипел я, торжествующе и чудовищным движением, на какое способен лишь одержимый, отшвырнул тяжёлый диван, схватил с паласа заряженное ружьё и направил ствол на её голову.

И тут женщина неожиданно нежным, невесомым движением поднесла лоб к чёрному ведущему в загробный мир тоннелю и, закрыв глаза, прошептала:

- Стреляйте…

Воспоминания… воспоминания… Зачем они? Зачем этот камень держит на дне человека, который и без того уже захлебнулся, не давая хотя бы той жалкой оболочке всплыть и если не увидеть свет, то хотя бы соприкоснуться с ним. По-видимому, память это и есть то главное, что делает нас несчастными и беззащитными перед страшным парадоксом, именуемым памятью о смерти, перед этим пристальным союзом несовместимых понятий, соединяющих прошлое и будущее в эфемерном, ускользающем как мираж настоящем.

Как я хотел забыть тот день. Как я хотел, чтобы вслед за четвергом шла суббота.

Самое интересное, что тот день, шестой день пребывания на даче и день, последовавший за ним, я не могу столь точно детализировать, как пять предыдущих: моё психическое состояние достигло той критической точки, за которой начинается цепная реакция, ведущая к взрыву.

Цепная реакция началась, когда меня разбудило взбунтовавшееся сердце, а её отголоски и сейчас, год спустя, не дают мне спокойно спать. Всё, что я описал и опишу, начиная с пробуждения – есть лишь реконструкция скелета по маленьким косточкам-фрагментам. Но был один необычный и красивый момент прояснения, точно солнечная прореха, мелькнувшая на пасмурном небе. Прояснения, во время которого моя память включилась подобно диктофону, записавшему тепло человеческого голоса, чтобы вновь отключиться, когда этот голос стихнет и уйдёт. И я вынужден хранить эту запись, потому что память, к сожалению, не магнитная плёнка, и не даёт выбора.

- Стреляйте, - сказала она, закрыв глаза, и солнце блеснуло в прорехе, остановив мой безумный палец, лежащий на спусковом крючке. Выстрела не последовало, но и ружья я не отвёл, словно загипнотизированный глядя на белый чистый лоб, вставший на пути пули.

И тогда она начала говорить, и весь этот монолог, впитанный мною навсегда от первого до последнего слова, так и был произнесён под ружейным дулом с закрытыми глазами удивительным, почти сокровенным шёпотом.

- Она нашла его, наконец-то нашла… Колёса стучали. Было очень сыро и холодно. Унылые лица вокруг. Казалось, никто никому не нужен, а она его нашла. Он один улыбался, и у него в глазах светилась мечта о чём-то хорошем. И она смотрела на него, пока стучали колёса и ей хотелось чтобы они стучали вечно, но трамвай остановился и он вышел, так и не заметив, что совсем рядом кто-то так же мечтал о тепле.

Той ночью она не спала. На кухне было уютно и не так одиноко, как в спальне, где на кровати храпел пьяный мужчина. Мужчина пил каждый день после того, как родился мёртвый мальчик. Пил и проклинал женщину, которая покупала распашонки и ползунки. Которая наполовину умерла, когда одно сердце остановилось.

Утром она ушла, не желая ничего делить и ни о чём вспоминать. Только одно воспоминание унесла она с собою – воспоминание об улыбающемся человеке с мечтательными добрыми глазами.

Были дни. Много одинаковых дней. Она сидела на другой кухне, а в другой спальне всё так же храпел мужчина, другой мужчина, но другого мальчика не было.

Тот мужчина совсем не пил и не проклинал, у него не было на это времени. Если бы он пил: всё пропало бы. Кто бы тогда бил женщину за то, что она вернулась на полчаса позже, чем обещала? Кто бы выкручивал женщине руки, когда на его «алло» на другом конце провода клали трубку? Кто рассказал бы врачам скорой помощи, что женщина споткнулась, когда сломанное ребро проткнуло ей лёгкое?

Но она терпела, потому что из всех близких, сопровождавших её на протяжении жизни этот был единственным, который хотя бы не пил и не проклинал. Вернее их было двое: он и улыбающийся человек, сошедший на трамвайной остановке.

Как всегда, она ушла утром. Идти было некуда и, как всегда бывает, когда некуда идти, шёл дождь. Дождь шёл для того, чтобы никто не заметил, как женщина плачет оттого, что ей некуда идти.

И снова были дни. И был третий мужчина, который не пил, не проклинал, не выкручивал руки: но и только. Он был послушным и очень глупым. Всё, что он умел это ходить на работу, есть и смотреть телевизор. У него не было мечтательных глаз: лишь мышцы и желудок. И ещё у него была дача – единственное место, где женщина иногда улыбалась, глядя, как розовое солнце выкатывается из-за холмов. В эти редкие минуты она всегда представляла, что рядом стоит тот человек. Он обнимает её за плечи и что-то шепчет, что-то удивительно хорошее. Что-то, чего она искала всю жизнь, находя лишь пьяные проклятия и боль. Однажды женщина пошла на пляж. Было очень солнечно и очень грустно. Она не знала, отчего ей грустно, а, может, и не замечала этого, потому что привыкла грустить.


Мужчина послушно надул для неё матрац и сказал, что подойдёт позже, не в силах оторваться от телевизора.

На пляже было хорошо. Близость воды успокаивала и даже грусть делалась нежной, хотя и оставалась грустью.

И от этого тёплого покоя женщина неожиданно уснула. И ей приснилось, что недалеко от неё на песке сидит тот самый человек. Он совсем не изменился, только улыбка уступила место печали.

И женщина поняла, что человек так же одинок, как она, быть может, ещё более одинок, и ей было очень жаль его, ей хотелось подойти и обнять его, и сказать, что с тех пор, как перестали стучать колёса, не прошло ни дня, чтобы она не вспоминала эти глаза. А потом они взялись бы за руки и пошли по дороге. Неважно куда. Они бы просто шли рядом и молчали, слушая ветер.

И женщина поняла, что всё, случившееся с ней прежде, было не напрасно. Всё это было для того, чтобы в этот солнечный день она пришла на пляж и вновь увидела этот мечтательный взгляд.

А потом ей приснилось, что пришёл глупый мужчина и хотел разрушить её мечту, но она не позволила. Она увела мужчину с пляжа, а в душе у неё всё звенело от предчувствия счастья.

И это предчувствие сбывалось, как бывает лишь во сне.

Мечтательный человек прошёл мимо её дачи и она, выйдя на дорогу, узнала, где он живёт. А на следующий день глупый мужчина сказал, что ему срочно надо ехать в город.

Он уехал в полдень, и женщина до самой темноты боролась с собой, заставляла себя встать и пойти туда, где её ждут, где она кому-то нужна, где ей впервые в жизни скажут что-то хорошее и дадут понять, что всё действительно было не напрасно. И она поборола себя. Она встала и пошла, дрожа от стыда, но ещё больше от страха, что её не впустят или вовсе прогонят. Она понимала, что этот сон не может окончиться плохо, но всё равно дрожала.

Она долго нерешительно стояла у двери, занося руку и вновь её опуская, но опять поборола себя и постучалась, стиснув зубы.

Женщина даже не поняла сначала, что её впустили, и перед ней стоит тот самый человек. Она забыла все слова. Она лепетала что-то, словно маленькая девочка, и внутри у неё всё заледенело, когда ей показалось, что ей не рады и хотят чтобы она ушла.

Но всё обошлось и там, где была мечта, появилась сказка. Тот человек оказался герцогом, в его родовом замке был замечательный камин, у которого герцог любил философствовать, глядя на огонь, и читая Шарля Бодлера. Всё оказалось именно таким, как она предчувствовала. Огонь именно этого камина стоял у неё перед глазами, когда порванное лёгкое медленно заполнялось кровью в карете «скорой помощи».

А потом добрый человек предложил женщине выпить и она проснулась. Она проснулась не в замке, а в жутком, не знающем солнечного света погребе. А у человека, стоявшего рядом глаза были не добрые и мечтательные, а злые и безумные. И, как всегда, пробуждение принесло унижение и боль.

Сначала человек проклинал её, как первый мужчина. Потом человек ударил её, как второй мужчина. И, наконец, он взял ружьё и приставил его к голове женщины, чтобы стать последним мужчиной.

Он хотел убить её за то, что она посмела мечтать о том дне, когда её просто обнимут, возьмут за руку и поведут по дороге прочь от проклятий, унижений и сломанных рёбер.

И женщина не спорила – она понимала, что заслужила смерть…

…Стреляйте, - закончила она, и ни единой слезинки не показалось из-под её опущенных век за весь этот жуткий монолог, произнесённый удивительным, почти сокровенным шепотом.

Наступила тишина. Никакой шорох из внешнего мира не мог проникнуть в запечатанный ставнями склеп, посреди которого застыла странная скульптурная композиция.

А потом без всяких предупреждений страшная тяжесть прошедших шести дней легла на меня и придавила, точно могильная плита. Тяжесть, слепленная из меланхолии, тошноты, сердечных приступов и головных болей, пьяного угара и голода. У меня, пяти минутами раньше с лёгкостью отбросившего тяжёлый диван, подкосились ноги, и медленно, будто падающий с дерева лист, я опустился на колени и, переломившись пополам, закрыл ладонями лицо, положив на пол смешное, никому не нужное ружьё.

Цепная реакция нарастала, и никакое чудо уже не могло её остановить.

Я не слышал, как она ушла. Когда я поднял голову, комната была пуста и ни малейшего признака, что здесь недавно кто-то был, не осталось. Даже книга лежала на телевизоре, и рядом с ней лежал червонный валет.

Даже входная дверь была заперта на крюк изнутри.

Я постоянно возвращаюсь мысленно в тот вечер и, хотя прошёл уже год, у меня до сих пор нет твёрдой уверенности, что я разговаривал тогда с реальным существом.

Я понимаю, что это я опустил крюк. В том полубезумном состоянии несложно было сделать это и тут же забыть.

Я понимаю это, но сомнение, подобно невидимому точильщику продолжает незаметно орудовать в древесине сознания. И бывают минуты, когда мне кажется, что я сам выдумал эту женщину. Выдумал потому, что моему полуразрушенному разуму хотелось, чтобы кто-нибудь назвал меня мечтательным человеком с красивыми глазами, чтобы кто-нибудь вошёл в мой дом и нежным тёплым движением остановил страшную цепную реакцию распада.

Помню, как я обыскал весь дом, надеясь, что она не ушла, что она, быть может, на втором этаже – лежит, свернувшись клубочком, и улыбается во сне. Но дом был пуст. Зато полны были две тёплые прозрачные бутылки, лежащие в большой спортивной сумке.

Я оскалил зубы и злобно с надрывом посмеиваясь, нацедил стакан водки. Поднёс стакан к губам и слился воедино с этой жгучей, сладковатой горечью.

И тогда цепная реакция взорвалась. Туман заполнил комнату и цветные пятна, словно новогодние гирлянды запылали, весело перемигиваясь. Продолжая механически посмеиваться, я принёс топор и спокойно, но с каким-то непоборимым внутренним ожесточением начал рубить диван.

Я толком не понимал, что делаю – мне просто доставлял удовольствие процесс разрушения. Время от времени, устав, я наливал немного водки в стакан и, быстро запив её красным соком, продолжал свою нелёгкую работу. Изрубив диван, я приступил к креслу, потом к столику. Обухом расколотил магнитофон и телевизор, однако книгу и червонного вальта не тронул, убрав в сумку аккуратно, будто реликвию.

Весёлой была ночь с шестого на седьмой день моего отдыха среди холмов. Весёлой и краткой, потому как кроме обрывочного перемигивания новогодних гирлянд и хруста мебели под тяжёлыми ударами топора я почти ничего не сумел воссоздать в памяти.

Проснулся я на полу и, кроме тумана и продолжающегося хоровода цветных пятен не обнаружил никаких признаков похмелья.

Топор торчал из сосновой стены, глубоко врезавшись в сухое податливое дерево. Уцелело только ружьё и сумка. В сумке лежали ключи от городской квартиры и деньги. Всё остальное было изрублено в щепки. Повсюду валялось битое стекло и окурки, которые я тушил прямо об стены. Мало, того, на стенах виднелись потёки, показавшие мне, что этой ночью я не ходил на улицу по пустякам.

На подоконнике стояла початая бутылка водки. Я отхлебнул добрый глоток и, шумно выдохнув, пошатываясь и неизвестно чему улыбаясь, начал собираться в дорогу. Упаковал ружьё в зеленый чехол. Покурил, задумчиво сидя на корточках и принялся сгребать обломки мебели в одну большую кучу. Когда куча показалась мне достаточно большой, я изорвал оставшиеся книги на куски и тщательно, с какой-то любовной неторопливостью, обложил эту кучу бумагой.

Я казался себе скульптором, ваяющим шедевр в минуту вдохновения.

Это были минуты торжества. Торжества безумного гения над умной практичной реальностью. Мне казалось тогда, что ненавистный мир рушится вокруг меня под красивыми ударами моего топора. Я не понимал, что это я распадаюсь от лёгкого чуть заметного дуновения этого мира. Впрочем, едва ли это имеет значение.

Через двадцать минут я, улыбаясь и раскачиваясь из стороны в сторону, брёл по дороге к металлическим воротам дачного комплекса, за которым начинался путь на железнодорожную станцию. На плече висел чехол с ружьём и большая пустая сумка. В руке я крепко сжимал открытую бутылку. День был очень жарким и солнечным, и мне приходилось время от времени утолять жажду. Идти было трудно: я был очень слаб и почти ничего не видел из-за беспорядочного мельтешения весёлых пятен. Хотелось сесть на дорогу и любоваться пятнами. Шаги я больше не считал. Слышал какие-то голоса, но не мог понять чего они от меня хотят.

Выйдя за ворота, я остановился, собираясь с силами. Немного утолил жажду. Потом двинулся дальше. Я уже не брёл, а петлял по дороге, будто диковинный медлительный слаломист.

Зрение немного улучшилось, но голоса сделались громче. Мне казалось, что я даже начинаю разбирать отдельные фразы.

Когда я упал, до станции оставалось не меньше двух километров. Я не рухнул, как подрубленное дерево ,а просто сел в дорожную пыль и понял, что встать уже не смогу. Как ни странно, мне это было безразлично. Я просто сидел на дороге, курил и иногда отхлёбывал из бутылки. Я ничего не ждал и никуда не стремился. Я был вполне доволен своим положением. Мне было тепло и удобно. У меня были сигареты, и было чем утолить жажду.

Я сидел и спокойно ждал, когда сознание окончательно погаснет. Я не думал ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем: это было слишком сложно и ни к чему.

А потом меня посетило видение. Вдалеке катилось огромное облако пыли. Мне навстречу ехали автомобили. Их было три и ехали они очень быстро, но я не собирался оказывать им честь и уползать с дороги в канаву. Потом я услышал отчаянные вопли клаксона, но лишь отхлебнул из бутылки и сунул в рот очередную сигарету.

Автомобили остановились. Я увидел как из них кто-то выходит, поджёг табак и улыбаясь затянулся.

Когда изумлённо выкрикнули моё имя, я не удивился. Не удивился я и тогда, когда увидел, что вокруг меня стоят друзья и смотрят на меня с каким-то молчаливым священным ужасом. Их было больше десяти человек, и друг-водитель был здесь, и даже та знакомая, приславшая мне сообщение.

Я сидел и улыбался им, выдыхая дым и раскачиваясь, подобно экзотическому небритому змею.

А потом я впервые обернулся и торжествующим божественным жестом указал на осиротевшие дачи.

Друзья повиновались жесту и застыли в благоговении перед величественным зрелищем.

Там, над крохотными крышами, в бездонное безоблачное небо вертикально уходил огромный чёрный столб дыма.

Я улыбался, ощущая, что сознание вот-вот оставит меня. И оно оставило меня. Последнее, что я успел сделать, это достать из сумки червонного вальта и протянуть его стоящему рядом другу-водителю. Я протянул его и, пытаясь подражать сокровенному шёпоту женщины, прохрипел:

- Вы забыли карту.

Дачный сезон завершился. Теперь, год спустя, мне уже не кажется странной эта встреча на дороге. Был субботний день, люди хотели отдохнуть и развеяться. Всё естественно, всё в порядке вещей. Багажники автомобилей были полны водки и закусок, а головы – наиприятнейших планов.

Вместо дачи им пришлось отправляться на холостяцкую квартиру одного из друзей, где состоялась грандиозная попойка, в которой принял участие и я, очнувшись уже под вечер. Разумеется, они пытались задавать вопросы, но я не понимал их – я мог только пить и улыбаться.

Домой я попал лишь на следующий день, приблизительно около полуночи. Друзья довезли меня на такси и затащили на четвёртый этаж. Сам я передвигаться не мог. Ружьё, сумка и книга, остались целы. Потерялся только червонный валет. Должно быть он остался лежать на той дороге.

Весь следующий день я пролежал на кровати, слушая голоса и наблюдая за хороводом разноцветных пятен. При одной мысли о водке начинал колотить озноб, и открывалась желчная рвота. Казалось, внутри всё отравлено и необратимо разрушено, но это ощущение постепенно прошло и через несколько дней я вновь стал членом человеческого общества.

Друзьям я сказал, что напился и уснул с сигаретой. Успел спасти только сумку и ружьё. Они поверили мне, что вполне понятно. Расскажи я им правду, шансов на то, что мне поверят было бы меньше.

Я тоже задавал им вопросы. Спрашивал, как им пришло в голову поехать на дачу не договорившись со мной. На это они говорили, что мой телефон молчал, но они знали, что я на даче и хотели устроить сюрприз. А еще я спрашивал помогавших мне с переездом: заметили ли они пропажу вальта, когда ехали в электричке. Они сказали, что не заметили, удивившись какими пустяками я интересуюсь.

Жалел ли я о случившемся? Разумеется жалел и лукавить здесь ни к чему.

Сперва я опасался, что огонь мог перекинуться на соседние дома и ко мне приедут кредиторы, но потом вспомнил, что дым уходил в небо вертикально и успокоился.

Еще я вспомнил о том, что кроме первой ночи ни разу не спал на втором этаже. Почему-то это показалось мне символичным, впрочем, быстро забылось.

Потом кончилось лето. Шли дожди. Постепенно дожди перешли в снегопады. Воспоминания потускнели и расплылись, как расплывается акварель на мокрой бумаге.

Я жил также как и всегда: ходил на работу, в ночные клубы по выходным и в спортзал по субботам. Все было так же, но не совсем. За те семь дней в моем мозге высох какой-то участок, да так и не смог восстановиться.

Томик Бодлера постоянно лежит на столе, но я не читаю его.

Все, что мне нужно, я уже прочитал.

Бывают дни – с землею точно спаян
Так низок свод небесный, так тяжел.
Тоска в груди проснулась, как хозяин,
И бледный день встает с похмелья зол.

Впрочем, это легкая тоска. Она не мешает спать по ночам. Мешает другое: память. Да, воспоминания потускнели, но не все они потускнели. Два из них не хотят тускнеть. Мне никогда не забыть холод ружейного ствола под подбородком и никогда не забыть странного монолога, произнесенного женщиной, в существовании которой я по сей день сомневаюсь.

Я на девяносто девять процентов уверен, что она есть, что приходила ко мне тем вечером и говорила со мною, но в таких случаях девяносто девять – очень ненадежная цифра, а тот единственный процент, как ни странно, отвечает моим желаниям. Мне проще думать, что ее не было, что она была лишь галлюцинацией, слепленной из света и тени и озвученной ночными шорохами. Мне так проще и спокойнее.

Сейчас лето. Новое лето. Новый дачный сезон наливается силой.

Неделю назад я сел в трамвай и поехал. Я не знал, куда еду, просто в последнее время мне нравилось слушать как стучат колеса.

Когда трамвай остановился у вокзальной площади я вышел и, пройдя к кассам, купил билет.

Спустя час я уже шел по дороге, на которой меня когда-то нашли подоспевшие вовремя друзья.

Все казалось таким же: и вечно открытые ворота, и зияющие пазы в ограде, от которых змеились тропинки, и холмы ничуть не изменились с тех пор.

Подходя к своему участку, я почувствовал страх, словно это место излучало какую-то злую энергетику, но, увидев пепелище, успокоился.

От дома остался только черный бетонный фундамент, посреди которого, подобно надгробной плите возвышался покрытый копотью, полуразрушенный кирпичный камин. Пепелище успело обильно зарасти травой. Из вещей я ничего не заметил: ни кровати с пружинной сеткой, ни холодильника. Должно быть, их кто-то увез на металлолом, других объяснений не было. Впрочем, это место меня занимало мало.

Постояв минут пять и выкурив сигарету, я пошел дальше по переулку. Я помнил и без труда нашел ее дачу.

Какая-то пожилая женщина в садовых перчатках, склонившись над грядкой, выдергивала сорняки. Я окликнул ее и извинившись попросил ответить на несколько вопросов. Она нехотя и хмуро согласилась. Было заметно, что я ей неприятен. Я спросил, кто хозяин этой дачи. Она сказала, что это ее дача, ее и мужа. Я спросил, как давно эта дача принадлежит им. Она сказала, что дача куплена ими прошлым летом. Я попросил уточнить. Она заворчала, но я сказал, что для меня это очень важно и что ничего плохого я не замышляю. Она уточнила, что дача куплена в июле, даже назвала приблизительную дату. По всему выходило, что дача продана спустя три недели после того знаменательного вечера.

Я спросил, общалась ли она с предыдущими хозяевами. Она ответила, что да, общалась. Я описал ей мужчину с пляжа, и она подтвердила, что да, это именно он. Тогда я описал ей свою ночную гостью и получил отрицательный ответ: нет, никакой женщины она не видела. Тут я помедлил и, набрав в легкие жаркого летнего воздуха, задал последний вопрос: не показалось ли ей, что мужчина был чем-то опечален или расстроен. Она как-то странно поглядела на меня, точно на идиота и сказала, что мужчина как раз наоборот был очень весел, много смеялся и даже шутил.

Больше спрашивать мне было не о чем. Я вторично извинился и пошел в направлении магазина.

Магазин никуда не делся. Он находился на том же самом месте, только возле него поставили пластиковые столики и стулья. За одним из столиков сидели четверо пьяненьких дачников. Они пили разливное пиво и резались в карты.

Я вошел внутрь. За прилавком никого не было, и я громко кашлянул, думая, что из подсобного помещения сейчас выйдет богиня здравого смысла, но вышла незнакомая опрятная старушка с улыбчивым лицом и спросила, что мне угодно. Немного подумав, я купил бутылку того самого портвейна из отборных сортов винограда и вышел на свежий воздух.

Один из дачников неловко махнул рукой, и игральная карта упала к моим ногам рубашкой кверху. Я наклонился и поднял ее. Перевернул. Это была дама пик. Я безразлично усмехнулся: мне больше не было дела до совпадений. Поглядев на часы, я вернул дачнику карту и тот меня галантно поблагодарил. Надо было спешить, чтобы успеть на поезд.

Как и тогда я брел по дороге, крепко сжимая бутылку в кулаке. Иногда останавливался, чтобы утолить жажду.

Никаких ответов я не получил, впрочем, возможно это и к лучшему. Почему она не пришла раньше, когда еще не началась цепная реакция? Почему дверь была заперта на крюк? Почему была продана дача? Мне больше не хотелось думать обо всем этом, хотя я понимал, что все равно буду думать, буду думать и мучаться каждый день, буду засыпать и просыпаться с этими вопросами, сидящими у изголовья кровати.

Отборные сорта винограда с бульканьем уходили в горло. Вечером предстояло идти в ночной клуб. Я не хотел идти, но знал, что пойду. Я не хотел пить и танцевать, но знал, что буду пить и танцевать. Мне хотелось кричать, но я знал, что буду смеяться и шутить. Мне хотелось взять ружьё и положить подбородок на черный ствол, но я знал, что буду жить вечно.

Однако я все же не пошел в ночной клуб в тот день, хотя и вернулся домой поздно. Нет, я больше не пил. Я просто слонялся по ярко освещенным полночным улицам и разглядывал прохожих, чувствуя, что предстоит трудная ночь.

Так и получилось. Я ходил по квартире и считал шаги. В голове какой-то голос навязчиво декларировал Бодлера. «Бывают дни…бывают дни…бывают дни…»

И не было никакого спасения от этого голоса.

А потом я сел за стол и стал писать первое в своей жизни стихотворение. Я писал долго, с ожесточением подбирая слова. С подобным ожесточением я рубил мебель утром седьмого дня. Мне даже казалось, что я слышу едва различимый хруст.

Я писал, понимая, что в тех местах, где книги читает огонь, надо писать топором.

Завершив стихотворение, я опустил голову на исписанную бумагу и уснул, соединяясь, сливаясь в единое целое с аурой чернил. Я спал, и никакие сны не тревожили меня в эту ночь.

В кресле у остывшего камина,
Кутаясь в заплатанную шаль,
Согревает сгорбленную спину
Мать моя блаженная-Печаль

Рядом на продавленном диване
Ищет утешения слова
В треснувшем захватанном стакане
Жизнь моя – замужняя вдова.

У окошка бледная, больная,
В платье, под которым пустота,
Плачет тихо, слезы утирая
Дочь моя внебрачная – Мечта.

Все застыло, только лишь страницы
Календарь роняет в тишине,
Да скрипят в прихожей половицы,
Вспоминая с грустью обо мне.

И никто не видит и не знает
Радужные теплые края,
Где среди цветов меня ласкает
Смерть моя – любовница моя.

август – ноябрь 2005 год.


[1] Перевод А. Лозина-Лозинского.

[2] С.И. Ожегов. Словарь русского языка. – М., Русский язык, 1987г. С. 601.

[3] С.И. Ожегов. Там же. С.190.

[4] Перевод Инн Анненского

Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.