Адрес редакции:
650000, г. Кемерово,
Советский проспект, 40.
ГУК КО "Кузбасский центр искусств"
Телефон: (3842) 36-85-14
e-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Журнал писателей России "Огни КУзбасса" выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Администрации города Кемерово,
ЗАО "Стройсервис",
ОАО "Кемсоцинбанк"

и издательства «Кузбассвузиздат»


Виктор Королёв. Токи высокой частоты. Рассказ

Рейтинг:   / 14
ПлохоОтлично 
Вечером в ту последнюю пятницу, уже вся собранная, бабШура наставляла: 
– Ты хоть парень и городской, но руки у тебя из правильного места растут. Не пропадешь. В воскресенье вернусь ужо. А заплот не поправишь ли? Да про курей не забудь. Ой, постоялец, избу тока не спали мне! 
– Да не волнуйтесь вы, бабШура! Поезжайте на здоровье. Все будет нормально. 
Пока она увязывала свой узел с гостинцами, я вышел из хаты глянуть, что там с заплотом. Это по-местному – забор. Из двора калитка на огород.
 А там с трех сторон – заборчик. С одной вообще завалился, столбы сгнили напрочь, и два пролета упали. Словно танк прошел от бабШуриных грядок к соседям, к их меньшему домику. 
У бабШуры – изба, а у соседей – большой дом, подальше маленький домик, а посредине хозблок, тоже большой, там баня у них и еще, наверное, стайка и все такое. Точно не знаю, я их, соседей, ни разу за это время не видел. 
Ага, баня там у них! Да какая! Я стою, как истукан, и вижу: выходит из хозблока дива дивная, распаренная, светлые волосы до плеч, в одной короткой комбинашке и безрукавке. Глянула на меня, остановилась, руки скрестила под грудью, смотрит лукаво, глаза – озера. Все показала – бедрами посветила насквозь, глазами прям объела со всех боков. Меня словно током ударило, трясет, колотит. А она постояла так, потом молча повернулась и ушла к себе в домик. 
– Ну, ты где, постоялец? 
БабШура уже потеряла меня, в избу кличет. А ко мне только-только речь вернулась, с другой планеты прибыл. 
– Соседка-то молодая, кто такая?
– А-а, глянулась те Людка? Так это Коли Устюгова дочь, отдельно с мужем живет. Но мужа ейного посадили зимой. А Николай-то сам электриком. Справно живут, по-честному, все есть у их. Ну, пошла я. Хату надолго не оставляй, хоть у нас и не балуют…
И она ушла на станцию, не согласилась, чтоб проводил, – близко же. Я дождался, когда тепловоз свистнул, это слышно было – и завалился с книжкой в кровать. Не заметил, как уснул. Очнулся ночью, свет горит. Пошел на двор – звезды как яблоки. Тишина. Красота. Даже жалко, что у меня практика такая короткая! Городок небольшой, зеленый, так и жил бы здесь всю жизнь без забот и суеты столичной. И люди совсем не такие, как у нас, – добрые, светлые, как… Как волосы у этой соседки…
 
х х х
Утром первым делом вспомнил про заплот и про курей. Включил плитку – а не работает. Нигде света нет. Полез к счетчику, поменял пробки. Не горит. Если это надолго, вечером не почитать, а я еще хотел к диплому хоть что-то написать. Беда. 
Нашел топор, пошел забор чинить. А сам нет-нет да и подниму лишний раз голову – не стоит ли у порога соседского домика дива вчерашняя по имени Людка. Нет, не стоит. Хотя явно в домике она. До него рукой подать, слышно: музыка тихонько играет. 
Уже заканчивал с забором, последний гвоздь колотил, когда на дорожке показался сам хозяин. И тут я вспомнил, что звать его Николай и он электрик. 
– Здравствуйте, сосед! – говорю. – А я на практике здесь, у бабШуры на постое. Заплот вот чинил. 
Мужик остановился, улыбнулся расклабисто. 
– Здорово, практикант! Откуда сам-то будешь? 
Не сразу я и понял-то – слова говорит врастяжку, губы кривит, смотрит насмешливо – датый Николай, с утра принял, и, похоже, немало. 
– Из Москвы. А у вас свет есть?
– Из Моаа-сквы?! – брови у Николая полезли вверх, весь как-то развернулся в мою сторону, улыбка сошла, словно решает что-то. – У нас все есть… И у тебя будет – не проблема. 
– Так, может, зайдете, посмотрите?
– Щас приду! – он словно даже обрадовался.
И точно – через пять минут появился, уже в белой рубашке и безукоризненно выглаженных брюках. Да уж, дело мастера боится – через пять минут свет был. 
– Ой, спасибо! Сколько я вам должен?
– Ты, парень, про это и не заикайся. Тут тебе не Москва, у нас люди честные, высокой пробы. Живем как родные. Не все за деньги покупается и не все продается, понял?
Он говорил теперь четко, рублеными короткими фразами, явно старался не показать, что выпил. 
– Я у тебя погостил, теперь давай-ка ты к нам!
И, не слушая возражений, меня за плечо крепко так зацепил и повел. 
Клянусь, я сопротивлялся только для приличия. Просто до рези в животе захотелось горячего супа, малосольных огурчиков, нормального мужицкого общения, разговора и шуточек застольных. Была еще одна причина, почему я пошел, но это понятно… 
Первым делом Николай показал свой огромный дом, познакомил с женой – женщина такая пухленькая, скромная, с серо-голубыми глазами, что маленькие озера. Потом повел в маленький домик. Уходя, приказал жене:
– Ну-ка, накрой нам в баньке – видишь, человек по домашнему соскучился! Да икру не забудь! 
Мы с ним шли по дорожке, что вела мимо хозблока прямо к домику, где жила светловолосая дива, скучающая без мужа, и ее отец держал меня за плечо, вцепившись так крепко, словно я с рождения склонен к побегу. У дверей чуть пропустил вперед, без стука открыл дверь. 
– Дочур, а у нас гость! Он из Москвы!
И вытолкнул меня на середину комнаты. 
Люда подняла на меня свои бездонные глаза и не сказала ни слова. Она сидела на диване в шелковом халатике и в толстых вязаных носках. Она просто вперилась в меня и молчала – то ли оценивала, то ли показывала, что онемела от счастья. Принц приехал. А какой я принц тебе, красавица с маленькой узловой станции? 
– Ну, вы тут поворкуйте, а я пойду проверю. Ты, дочур, в баню-то приходи, мать там накроет.
И вышел. Люда все смотрела на меня, не мигая. Потом легко усмехнулась, но не зло, не презрительно, а как-то счастливо, встала и протянула ладошку: 
– А меня Людой зовут. 
Голосок чистый-чистый, утренний, по-домашнему теплый. Улыбается по-доброму, как родному. 
– Вот и славно, что познакомились. А я вас сразу приметила, еще на огороде вчера. А вы правда из Москвы? Как интересно! Расскажите, а? 
И мне стало с ней так легко, так весело, так уютно, что я начал чему-то смеяться и рассказывать что-то интересное, и через минуту мы уже оба смеялись взахлеб, и она махала на меня рукой: «Ой, не могу! Ой, умора!» И пару раз коснулась, словно невзначай, моей руки. И снова – током пробило меня. А потом вдруг Люда на миг задумалась о чем-то, словно вспоминая, встала с дивана и, повернувшись всем телом, спросила в упор:
– А хочешь, я тебе что-то покажу? Наш выпускной. Хочешь? 
Терпеть не могу в гостях листать семейные альбомы, но тут согласился:
– Конечно, покажи! 
Она пошла к шкафу, как-то странно оглядываясь, потом взяла стул, еще раз оглянулась через плечо, медленно забралась на стул и потянулась руками кверху, высоко заголив крепкие белые ноги. 
– Где-то он здесь, на шкафу, альбомчик мой заветный, – тянула она нараспев. И обернулась посмотреть, смотрю ли на ноги ее. Я делал вид, что не смотрю, а она делала вид, что ищет альбом. Может, поддержать? Подойти – не подойти? 
Дверь стукнула. У порога стоял ухмыляющийся Николай. Похоже, он еще добавил за это время. 
– Не всё еще? Чего-то вы долго… Ладно, пошли, мать уже накрыла. 
 
х х х
Стол в баньке был шикарный. Да и сама банька – тоже. Никогда такой не видел. Огромная комната, обитая белым деревом. Печка уходит в парилку. Мягкие, ужасно дорогие стулья с высокой спинкой, картины на стенах. Прямо дворец. 
– Давай-давай, не тушуйся, садись ближе! Не, рюмки мы эти уберем, будем по-простому, из стаканов, как деды наши пили…
Пришла жена, села с нами. Она расположилась напротив меня, глядя теплыми, влажными глазами с любовью, как на сына. 
– Да вы ешьте, ешьте. Вот икорки берите.
Николай посунулся тоже:
– Давай закусывай! Ложкой бери. Никогда не ел икру ложкой? Самое то. Во-от та-ак! А то другие намажут одним слоем на хлеб, да не дай бог икринка упадет, под диван закатится, все искать кинутся! 
И он долго ржал, довольный собой и жизнью. 
– Люблю шутковать! – тут же налил по второму стакану. – Давай! За все доброе! 
Разговор пошел скоротечнее, оживленнее. Расспрашивали меня, где, с кем живу, кем буду после окончания института, кто родители. Охали, смеялись, восхищались, переспрашивали. 
Когда пришла Люда – в белом платье, красиво причесанная – все засуетились, задвигались. Она села рядом со мной. Отец налил дочери полный стакан:
– А это тебе – штрафная! Не воронь, сказано! 
Чего она не должна делать, я не понял. Смотрел, как Люда мужественно выпила стакан водки, прикрыла ладошкой рот, отчего остались на лице одни глаза – смеющиеся, счастливые, смотрел, как мило и аккуратно она ела. Комната уже плыла у меня, стены смешно качались… 
Как она ушла, когда исчезла жена Николая, я не заметил. Мы сидели с ним вдвоем за столом, и он все говорил, говорил. Уже был без рубашки, голый по пояс, руки волосатые, на мощной груди наколка – Сталин. 
– Ты что, воевал, дядь Коль? За Родину, за Сталина? 
– Ты чего меня навеличиваешь?! Какой я тебе дядя Коль? – почему-то взбычился он. – Ну, не воевал – и что? У меня броня была, понял? Бро-ня! Я электрик, такие специалисты на вес золота. Потому и не призвали, потому и на пенсию в пятьдесят пошел! 
– Я что-то не слышал, чтобы электрики в пятьдесят лет на пенсию уходили…
– Ты многое еще чего не знаешь, сынок! Я ж не простой электрик. Простых много! А я – специалист по токам высокой частоты, понял? Мне двести двадцать – тьфу! Даже не бьет, голыми руками могу провода держать. А там десять тыщ вольт, понял? 
– По токам высокой чи-сто-ты? – переспросил я, трезвея и стараясь казаться остроумным. 
– Ча! Ча-стоты! Вот за то мне и льготы такие! Да ты не о том! Подвинь стакан-то… Ты мне другое скажи, москвич, – дочка моя глянулась тебе, а? Э-э-э, ты не юли, не юли! Вижу всё! Такая красатуля! Люблю кровинушку мою единственную! Что хошь дам за ней, лишь бы счастлива была!
– Так она же замужем…
– Была замужем! Ведь как родного его встретили, свадьбу сыграли, на внуков надеялись – куда это я всё теперь, кому передам? Мудак этот в тюрьму загремел…
– За что?
– Да ни за что! За глупость свою и за жадность. Прохожего зимой ограбил. Четыре года впаяли. Я и на суд не ходил. Зачем нам такой зять? Не было в нашем роду никогда такого… Ладно, за дело бы – а то шапку снял… Эх! У меня этих шапок, знаешь сколько… Хошь, подарю?
– А зачем лишние-то покупаете?
– Я? Покупаю? Я не покупаю. Я сам делаю. Шапки-то…
– Так вы еще и скорняк? 
– Не вы, а ты! Нечего мне выкать, а то потом отвыкать сложно будет… Не, сам не шью. Зачем? Шкурки отдаю, а люди шьют. 
– А какие шкурки? С охоты?
Николай как-то странно сощурился, и стало не понять, совсем он пьяный или притворяется только. 
– Шапки из собачек. Ружьишко есть – хочешь глянуть? – но охотиться не люблю. Грешно живность порохом изничтожать, у нее же нет ружья, ответить не может.
– А собачки?
– Так я ж только бродячих деру! Польза обществу! Тебе правда интересно? Так я научу! Дело не сложное. Главное – не бойся. Они, собачки-то, верткие, лучше всего за шею сзади ухватить… И от себя, на вытянутых руках, иначе весь живот тебе лапами исполосует… Минута делов – и готова шапка… Эх, мало ему, мудаку, моих шапок было, ондатровую захотел. Вот пусть посидит, подумает, как на чужое зариться…
– Так ведь Люда ждет его?
– Тут вопрос не в том, ждет или не ждет. Тут вопрос – нужен он нам такой или нет. Давай пей! С богом! И жуй, жуй… Икра вот, сейчас еще подложу… 
Тут зашли обе – мать и дочь. Похожие друг на друга. Светлые, чистые. Улыбаются:
– Ну как вы тут, мужички? Всё гутарите?
Мать – словно королева. Статная, важная. Люда – принцесска маленькая. Стройная, красивая, смотрит зазывно. Платье сменила на мини-юбку, губы накрасила. Прямо московская студентка-первокурсница. Ох, хороша! 
– Вы, девоньки, тащите еще бутылку, – привстал со стула хозяин. – И дров подбросьте, сейчас париться пойдем с гостюнёчком нашим дорогим! И икорки, икорки – большую банку давай, ишь, по вкусу ему! 
– Сначала вы с маманей парьтесь, а потом молодежь! – вдруг чистый, утренний голосочек выдал тираду, словно горнист в атаку армию поднял. Разом притихли все. 
– Ну, это ты брось! – властно сказала королева-мать. – Ты вчера в баню ходила… 
Люда бросила на меня томный взгляд и вышла. 
 
х х х
В парной было так жарко, что у меня сразу заболела голова. Столько выпить – и на полок? А Николаю хоть бы что. Плеснул пару ковшиков на каменку, а, когда затуманилось все и дыханье стало перехватывать, похлопал рядом с собой. 
– Садись, договорим… Так вот, о чем я… Людка-то, может, и ждет. Понятно, дело молодое. Как на духу тебе скажу, потом все равно узнаешь… Она у меня честная, в масть пошла, таиться не будет. Случилось тут по весне. Телевизор у нее сломался, ну я и пригласил специалиста, знакомого своего. Он за час все починил. Денег у нас не принято давать или брать, а бутылку, как водится, я поставил. Сидим, а гляжу – дочура моя разрумянилась да все на приятеля посматривает. А как бутылку допили, шепнула мне: «Папа, иди к себе». Утром я проснулся, тень за окошком мелькнула, глядь на часы – шести нет еще. А больше – не, больше ни разу ничего себе такого она не позволяла, это я тебе как отец говорю… У нас все по-честному… 
Он долго молчал, прежде чем спросить главное. Потом выдохнул быстро:
– Ну что? Женишься?! 
Я смотрел на него, прямо в глаза его ждущие, прямо в лицо его мокрое, красное, неподвижное – и он почему-то показался мне роднее после этих откровений и совсем не старым, а добрым, близким, доступным. Но я молчал, и он закинул мне на шею свою волосатую руку, больно сжав ключицу толстыми пальцами. 
– Да я тебя не тороплю, понимаю, что все с налету получилось! Но – думай! И еще скажу тебе: заладится – век меня будешь благодарить. В золоте с Людочкой купаться станете, осыплю с головы до ног…
Тут он наклонился вплотную ко мне и, почти касаясь лица мокрым и дурно пахнувшим ртом, прошептал:
– Я, знаешь, какой богатый! Тебе и не снилось! У меня миллионы, мил-ли-оны! 
– С шапок, что ли?
– Э-э-э, шапки – это что… Это пустяки. Я ведь… Всю войну… И до войны еще… 
Я сидел не шелохнувшись, словно чувствовал: то, что сейчас услышу, не знает никто. И Николаю не просто хочется высказать наболевшее, запрятанное глубоко в душе, но почему-то ему очень важно пооткровенничать со мной, раз уж начал. 
– Только ни-ко-му! Узнаю – убью, не посмотрю, что зять. Я ж подписку давал. 
– О неразглашении?
– Ну! О том, что на службе состою. Секретной. Ни жена не знает, никто. Думает, я в командировки ездил. А на самом деле… 
– А на самом деле?
– И на самом деле ездил. Только не начальство меня посылало. К директору вызовут, а там человек сидит, каждый раз новый. Даст мне билет на поезд, скажет: «Ваше место пятое, а его – седьмое. Больше никого в купе не будет. Все остальное вы знаете».
– А его – это кого? – выдохнул в его глаза, чувствуя, как странным холодом обдало спину, живот и ноги, и все тело вдруг пошло мурашками. 
– Кого-кого? Врага народа, вот кого! – пальцы сдавили ключицу так, что я чуть не заорал от боли. Синяк останется. 
– И что с ним? Тоже… как собачку?!
– А чего с ним чикаться! Это же враг – ты что, не понимаешь? Ты не понимаешь, что мы потому и победили фашистов, что избавились от этой мрази внутри страны? 
– А сами-то как? 
Мне невозможно было назвать Николая на «ты», никак невозможно, потому что колотило меня и трясло. Он не замечал. Он словно не чувствовал, все жался ко мне плотнее и только давил мою шею и плечи. И был такой мокрый, скользкий, вонючий. 
– А сам схожу на следующей станции – и всё. Сажусь на обратный поезд, и утром уже дома… 
– Платили хорошо?
Вопрос ему очень понравился. Он хмыкнул, отсел довольный.
– Вот это ты правильно интересуешься! У меня, как ты видишь, секретов теперь нету – родные уже, считай. Платили, да, хорошо. И деньгами, и карточками. Тогда ведь карточки были, до сорок седьмого года. Только я карточки в городе менял на облигации. На займ государственный всех подписывали, попробуй откажись, а людям жрать нечего было, вот они и меняли эти бумажки на карточки – считай, сотни человек я спас от голодной смерти. Вот так-то…
– А с облигациями что потом?
– Чудак ты! Они ж потом погашаться стали! У меня их тыщи, с каждого тиража две-три выигрывают. 
– И крупные выигрыши были?
Он еще дальше отодвинулся, глядел одобрительно, как смотрит отец на сына, подающего большие надежды и готового в будущем приумножить семейное дело. 
– А то как же! Три раза по десять тысяч – это тебе не шутка. Если б захотел, сто машин купил бы уже. Вот родите внука мне с Людкой – всё будет! И квартиру вам сделаю в Москве, на всю жизнь обеспечу… 
– А если откажусь – врагом народа стану? И тогда что? Как собачку? – спросил я и тут же понял, что мне конец. 
– Ну-ка, пойдем выйдем, – прошипел Николай и полез с полка. 
 
х х х
Женщины успели поменять посуду и немного прибрать. На столе стояли новая запотевшая бутылка, тарелки с салом и огурцами, огромная чаша с икрой, дымились пельмени. 
Николай пихнул меня на ближний стул, одной рукой ухватил за спинку другой стул, перевернул его и сел, как на коня. Теперь его лицо напротив моего, и теперь он не был пьян. Глаза его сверлили, буравили меня и медленно наливались кровью. 
– Ты что ж думаешь – самый умный здесь? Пожрал и соскочил? Провести меня хочешь, а, сучонок? Не, не выйдет! Мы и не таких видали. Еще в ногах валяться будешь…
Он говорил тихо, четко проговаривая слова, словно выплевывая их мне в лицо: 
– Да куда ты теперь денешься? Чего молчишь? Отвечай! 
Я молчал. Мне было очень страшно.
– Страшно тебе? Чего молчишь? Отвечай! 
Я молчал. 
– Ну, в общем так… Или ты сейчас соглашаешься, или… 
И тут мне стало совсем плохо. Голова горела и раскалывалась. Но внутри, где-то в желудке, появился какой-то ком, твердый камень, и весь я стал как камень, вмиг осознав нереальность, запредельность ситуации. Это не со мной происходит, это вообще не должно происходить ни с кем! Я попытался встать со стула, но Николай хлопнул меня ручищами по плечам и намертво припечатал к сиденью.
– Я тут откровенничаю с ним, понимаешь, как с сыном! Приняли как родного, а он нос воротит! Соскочить захотел? Да ты только вякни тут – в порошок сотру! И душить тебя не стану, сучонок! Клеммы приставлю от трансформатора, ток пущу – соловьем запоешь! Ты хоть знаешь, что такое токи высокой частоты?.. 
Ком в животе стал подниматься к горлу, камень вытягивался, становился мягче, быстро заполнял все пустоты внутри моего тела, заставляя выпрямить спину и поднять безвольно упавшую голову. Я снова увидел глаза соседа – красные, вылезающие из орбит. 
– Убийца! – прохрипел я из последних сил. И впервые назвал его на «ты»:
– Ты – фашист! 
Дальше помню плохо. Помню, меня стошнило прямо на Николая. Как он меня душил и что орал при этом – помню смутно. Как прибежали на крик его жена и дочь – это вообще в тумане. Помню визг белокурой принцесски и истошный вопль королевы: «Вали отсюда!» 
Помню, что вбежал в избу бабШуры, закрылся на крючок и рухнул на кровать. Всё…
 
х х х
Назавтра я не смог встать, провалялся весь день. У соседей было тихо. Вечером вернулась из гостей бабШура. Я ничего не стал ей рассказывать. Вообще никого не хотелось видеть, ни с кем разговаривать. В понедельник закончилась моя практика, и я вернулся в Москву. 
Здесь можно было бы поставить точку. Но спустя несколько лет я случайно оказался в командировке в том самом маленьком городе. Знакомый облупленный вокзал и улицы с цветущими палисадниками. Страшное давно забылось. Да и было ли оно, не пригрезилось ли? 
Дошел до бабШуриного дома, постучал в дверь, вошел. Она нисколько не изменилась, разве что морщин побольше да росточком ниже стала. Узнала сразу, рада была очень, называла уже не постояльцем, а сыночком. 
– А заплот-то, что ты мне тодысь чинил, стоииит! – радостно сообщила.
Мы пили чай с московскими конфетами, я спросил ее про соседей.
– Устюговы-то? Так они ж уехали. Как Николай помер, так дом продали и уехали. Ой, сыночек, там такая история была – не поверишь старухе! Новый-то хозяин стал в бане полы перестилать и отрыл целый бидон с-под молока, набитый сотенными! Вот те крест – доверху набитый сторублевками старыми. Сейчас такие не в ходу, бумажки ненужные, а по-старому, говорят, там мильоны были… А может, и врут люди, сейчас ведь нельзя никому верить, да ведь, сыночек?
Прокомментировать
Необходимо авторизоваться или зарегистрироваться для участия в дискуссии.